Страшные истории
Готовы окунуться в мир мистики?О чем эта группа
Самая большая коллекция страшных историй, где собраны по-настоящему страшные и жуткие истории. Вы найдете здесь страшилки из реальной жизни, а также мистические истории полностью основанные на реальных событиях. В нашей группе вы не только можете читать страшные истории на ночь, но и поделиться своим рассказом!
Самая большая коллекция страшных историй, где собраны по-настоящему страшные и жуткие истории. Вы найдете здесь страшилки из реальной жизни, а также мистические истории полностью основанные на реальных событиях. В нашей группе вы не только можете читать страшные истории на ночь, но и поделиться своим рассказом!
Предложить пост
Оставляйте свои записи
Оставляйте свои записи
Памятка для сотрудников Диснея | Страшные истории
Памятка для сотрудников Диснея
Комфорт и безопасность наших гостей — главная задача персонала Диснея. Поэтому, все работники Дисней Уорлда обязаны следовать нижеприведенным правилам. Их... Показать полностью ненадлежащее исполнение будет наказываться наложением дисциплинарного взыскания.
• Спрашивайте наших гостей, можно ли взглянуть на сделанные ими фотографии. Будьте дружелюбны. Проверяйте фотографии на наличие странных явлений. Если вы смогли их обнаружить, свяжитесь со службой безопасности. Если понадобится, гостей можно отвлечь бесплатными сувенирами.
• Каждая седьмая фотография, сделанная на аттракционе «Динозавр», должна быть удалена. Если вас спросят, объясните, что это была техническая ошибка, и предложите талоны на быстрый проход.
• Слухи о наличии акул и крокодилов в «Лагуне» абсолютно безосновательны. Однако, плавать где-либо, кроме специально отведенных плавательных бассейнов на территории Диснея, не разрешается.
• Мертвые аллигаторы — это обычное явление на территории, прилегающей к «Лагуне». Просто эвакуируйте сектор, вызовите службу безопасности, и зафиксируйте, как много было съедено.
• Есть только один Микки. Если вы обнаружите второго Микки, проводящего автограф-сессию, проверьте, есть ли у него глазные отверстия. Все костюмы Диснея имеют глазные отверстия.
• Если вы не обнаружили глазные отверстия, не мешайте сессии, но запретите фотосъемку. После ее окончания незамедлительно вызовите службу безопасности.
• Если вы заметили второго Микки неподалеку, заманите его в туннели. Именно для этого там есть утки. Сразу же покиньте место и не оглядывайтесь.
• Сотрудники службы безопасности Дисней Уорлда не носят специально маркированную одежду. Если вы увидите кого-нибудь в футболке «Служба безопасности Диснея», немедленно закройте это сектор.
Соблюдая эти правила, вы сможете обеспечить для наших гостей безопасное и приятное путешествие в самое счастливое место на Земле. Поэтому будьте осведомлены, и будьте начеку.
Автор: TheRabidFangirl
Перевод: Hanabur
Комфорт и безопасность наших гостей — главная задача персонала Диснея. Поэтому, все работники Дисней Уорлда обязаны следовать нижеприведенным правилам. Их... Показать полностью ненадлежащее исполнение будет наказываться наложением дисциплинарного взыскания.
• Спрашивайте наших гостей, можно ли взглянуть на сделанные ими фотографии. Будьте дружелюбны. Проверяйте фотографии на наличие странных явлений. Если вы смогли их обнаружить, свяжитесь со службой безопасности. Если понадобится, гостей можно отвлечь бесплатными сувенирами.
• Каждая седьмая фотография, сделанная на аттракционе «Динозавр», должна быть удалена. Если вас спросят, объясните, что это была техническая ошибка, и предложите талоны на быстрый проход.
• Слухи о наличии акул и крокодилов в «Лагуне» абсолютно безосновательны. Однако, плавать где-либо, кроме специально отведенных плавательных бассейнов на территории Диснея, не разрешается.
• Мертвые аллигаторы — это обычное явление на территории, прилегающей к «Лагуне». Просто эвакуируйте сектор, вызовите службу безопасности, и зафиксируйте, как много было съедено.
• Есть только один Микки. Если вы обнаружите второго Микки, проводящего автограф-сессию, проверьте, есть ли у него глазные отверстия. Все костюмы Диснея имеют глазные отверстия.
• Если вы не обнаружили глазные отверстия, не мешайте сессии, но запретите фотосъемку. После ее окончания незамедлительно вызовите службу безопасности.
• Если вы заметили второго Микки неподалеку, заманите его в туннели. Именно для этого там есть утки. Сразу же покиньте место и не оглядывайтесь.
• Сотрудники службы безопасности Дисней Уорлда не носят специально маркированную одежду. Если вы увидите кого-нибудь в футболке «Служба безопасности Диснея», немедленно закройте это сектор.
Соблюдая эти правила, вы сможете обеспечить для наших гостей безопасное и приятное путешествие в самое счастливое место на Земле. Поэтому будьте осведомлены, и будьте начеку.
Автор: TheRabidFangirl
Перевод: Hanabur
Дед-глазовор | Страшные истории
Дед-глазовор
По нашему миру ходили страшные существа: призраки, чудовища и маньяки. Люди помирали каждую минуту, один за другим, и тела их так и оставались здесь, с нами: уродливые, неприятно... Показать полностью пахнущие, бесполезные. Когда мне было лет четырнадцать, я часто думал об этом как о неотвратимом кошмаре. А когда я повзрослел, мне стало как-то всё равно. Почти.
Я помню это так хорошо, как будто это было вчера. Особенно такие формулировки абсурдны, когда знаешь, что будет завтра, а может и через год. И даже через десять лет.
Я возвращался с уроков одним не очень ясным, но остро ощутимым днём. Школа постепенно отдалялась. Одноклассники всё ещё по-дурацки смеялись. Учителя всё ещё продолжали проповедовать доброжелательную педагогическую слепоту. Ужасно грязные уборные всё ещё постепенно поглощали уборщиц одну за другой. Но это забывалось почти со скоростью моей ходьбы; наверно, чтобы потом вспомниться снова.
Трава на газонах дремала болезненным сном. Я шагал, уткнувшись взглядом в её скопления, и думал о том, как мне трудно жить. Идей, как сделать жизнь лучше, не приходило: не получалось ни уехать далеко и навсегда, ни устроиться на ночную работу в свободное от школы время, ни уйти в себя. И даже отвлечься было сложно.
Я остановился на площадке у соседнего с моим дома. Я часто ходил туда гулять во времена детского сада. В воображении предстала та самая пора жутких сказок, которые нагоняли нежный и иногда жидкий страх. Весенние деревья прикрывали землю корявыми тенями. Было относительно тепло. Вокруг было полно детей разных возрастов.
— Ребята, а вы слышали? Историю вы знаете эту? Очень страшная! — То, с какими ораторскими эмоциями соседский мальчик это выговаривал, чуть ли не выкрикивал, заставило аж присесть на лишайный пенёк и немного послушать, если даже не присоединиться к разговору.
Я не знал, как звали этого мальчика, и про себя назвал его «Стивен Кинг от мира карусели». Я был старше его лет на пять, и не знаю, как впоследствии сложилась его судьба, но в памяти его лицо с возбуждённо-затуплённым взглядом осталось навсегда.
— Вы знаете, что бабка сдохла? Эта вот злобная. Зинаида… Как её… Которая метлой людей гоняла, всех кто ей не нравился.— Ну наконец-то… — протянула девочка, сидевшая прямо на земле рядом с моим пеньком. — Как же она меня бесила…
— Умерла и умерла, какое вам-то дело? — Толстый мальчик, который через двенадцать лет после разговора погибнет в случайной аварии, как всегда, старался выдавить безразличие. Он тоже сидел земле, иногда ёрзал, ещё больше пачкая штаны, и перебирал в руках кучу крышек от бутылок из-под газировки.
— Так вот, она не просто умерла. Её убили! Кто-то страшный в дом пришёл к ней, исколол ножом, как колбасу, украл глаза, — наверно, суп из них сварил, — и положил в постель, как будто ничего и не было! А она мёртвая лежит: в крови, без глаз. Вы представляете?!
— Не представляю. — Я сказал это, кажется, за всех. Все тоже в разных формах это подумали. Но я соврал: я хоть чуть-чуть — но представлял.
— …Я даже знаю, кто её убил. Вы думаете, что маньяк какой-то? Я считаю, это мистика прям жуткая! Короче… вот. «Дед-глазовор» зовут этого человека… или не человека, не знаю я, как правильно назвать. У него самого глаз нет — непонятно даже, чем он видит. Хотя выглядит, как дед обычный, но похож больше на труп: на зомби, или на бомжа. Он страшный, очень. — И мальчик сделал лицо настолько серьёзное, насколько мог, и даже понизил голос, дабы звучать зловеще: — Вы можете думать, он вас не найдёт. Но нет, он всех находит.
Я чуть было не встал с пенька и не ушёл. Но некая сила удержала — может, призрак со слишком тяжёлыми руками, а может — любопытство.
— Он на всех охотится, но только чаще всего — на стариков и старушек. Представьте: ваша бабушка вчера ходила по квартире с лёгкостью, а сегодня валяется и бредит. Это она чувствует, что Дед-глазовор близко, уже подсознательно. Вот и хочет умереть скорее, чтобы Дед ей слишком страшную смерть не устроил. Он же только на живых охотится, у мёртвых душа не страдает. А знаете, почему глаза крадёт? Потому что человек без глаз ужасно умирает — как же мы без зеркала души?.. Да, глаза — это зеркало души, если что, я читал. В ад люди попадают и ещё там мучаются бесконечно!
— Ты же говорил, что это существо ножом людей укалывает и этим убивает. А теперь про ад. Где логика?.. — Незнакомая девочка в ярко-розовых штанах отреагировала характерно для зрелой личности возраста десяти лет.
— Ну… Зинаида злая была, вот и дополнительное условие. Хорошим людям тело при смерти так не изуродуют.
Рассказчик явно потерял авторитет в глазах ребят.
— Ты реально веришь в ад какой-то там? Твоих существ потусторонних на Земле не существует, как бы.
— Врёшь ты всё, короче. Мы тебе не верим.
«Стивен Кинг» явно осознал, что запутался в своих историях, однако продолжил упорно пытаться хоть кого-то напугать. Было понятно: этот фантазёр в свои одиннадцать уже познал всё реальное и нереальное, притом второе в большей степени. И к тому времени, как я собрался уходить с площадки, монструозный «Дед» успел натворить ужасов похуже Бога, о котором я узнал из «Ветхого завета»; эту книгу почти столетнего издания я уже несколько недель хотел переставить в другое место, на полку в гостиной или в шкаф в комнате родителей. Я не знаю, почему у меня возникли именно такие ассоциации.
Дед обходил целые дома, больницы и убивал чуть ли не пачками. Он появлялся на окраинах города и иногда прятался в промозглой наштукатуренной тени подъездов, поджидая очередного беспомощного человека, который о его существовании даже не подозревал.
— А я… тоже страшного мужика видела.
Это говорила тихая девочка, которую я также неоднократно встречал во дворе. Она выходила чаще всего одна, либо с горбатой молчаливой матерью, которая всегда носила на голове рваный платок. Девочка эта мало говорила и много плакала. Спустя лет десять я случайно встречу её около ближайшей больницы, она окажется такой же тихой, но с более истощённым лицом и с более пустым взглядом.
— Он тоже был на зомби похож. Я тогда домой шла и его на дороге увидела. Не знаю, он за мной шёл или нет — но еле убежала. У него были волосы лохматые, толстые ноги… И куртка у него ещё, жёлто-коричневая, кожаная.
— Ну… значит, это дед-глазовор и был. Повезло тебе, что убежала.
— Всё равно не верю. Это всё бредятина. — Толстый мальчик оставался непреклонен.
...
Дом недалеко от насиженного пенька манил дырами окон и распахнутой двери, чуть ли не обнажая внутренность. Я не хотел туда возвращаться — там, на третьем этаже в квартире, лежала при смерти моя родная бабушка.
Когда я вошёл, захотелось отрубить себе органы чувств: обоняние, зрение, слух и даже то самое пресловутое «шестое».
— Бабушка, привет.
Я не думал, что она ответит внятно. Она застонала окривевшим голосом что-то на языке гортанного хрипения и боли.
— Нет, мама пока не приехала. У неё дела, понимаешь?
Объяснять что-то взрослому, — даже слишком взрослому, — человеку, как ребёнку, было трудно. Надо ли говорить, что я не был психологом?..
Родители действительно не возвращались домой несколько дней. Вроде как, они уехали по работе — по крайней мере, хотелось в это верить. И после их отъезда бабушка начала угасать ещё быстрее: уже по часам и минутам — но всё равно слишком долго по сравнению с тем, сколько длилась бы менее тяжкая смерть.
Немощное тело лежало бременем на кровати, и кровать скрипела от каждого движения руки, ноги, головы или расплывшегося бесформенного туловища. Подёрнутые резко выступившими венами руки путались в ветхом одеяле.
Бабушкины глаза всегда были внимательными и умели настойчиво вглядываться в каждого. Последние несколько месяцев стержень взгляда сначала согнулся, а потом и вовсе обломился. Радужка превратились в серо-голубое месиво, и единственной идеей в них стало желание наконец прекратить страдания. Но сейчас бабушка смотрела на меня осмысленно. Будто пыталась вычленить из потока своего сознания что-то, что хотела сказать мне — может быть, даже всю мою жизнь.
Может, я был в чём-то перед ней виноват, и она меня проклинала — я на всякий случай судорожно перебирал в уме все ситуации, в которых она могла на меня обидеться. Может, я сделаю много отвратительных вещей после того, как распрощаюсь с детством, но уже тогда будет всё равно; не мне — хотя бы ей.
Весь вечер она задыхалась, истекала слюной и хрипло сдавленно кричала. Я сидел у двери в её комнате, прижав ноги к груди. Под потолком колыхалась паутина и потрескивала лампочка в пыльной люстре. С наступлением вечера в окно перестал падать свет. Бабушка, обратив влажный взгляд в потолок, продолжала что-то бормотать одними лишь губами.
Ночью, уже ближе к утру, она перестала дышать. Я не спал, и я хорошо помню тогдашнее своё состояние: почти не было мыслей, вокруг витала пыль вместе с незримым страхом. Тихий холодный рассвет наползал на окно. Всё внимание привлекали зияющий рот и обмякшие старческие руки.
Я почти не услышал, как вернулись родители. Они тихо вошли в тёмное помещение, включили свет, подошли к мёртвой. Начали расспрашивать меня, что было всё это время, и когда произошла смерть. А потом они сокрушались из-за того, что опоздали — непонятно, насколько искренне.
...
Я ушёл к себе. Я заперся в комнате и включил свой тогдашний компьютер, чтобы отвлечься.
Вспомнилась соседка Зинаида. Не исключено, что она действительно умерла так загадочно, как не может постичь взрослый мозг — но зато может детский. Она была полной бабушкиной противоположностью. Бабушка вечно сидела дома, тихо спрятав внутри себя память о когда-то насыщенной жизни — Зинаида шаталась по улице, отвращая прохожих людей своим видом. Бабушка была доброй и разумной — Зинаида проклинала даже собственных детей. Видимо, именно таких обычно настигает сущность «Глазовора».
А ещё ясно в воображении возникла атмосфера самой рассказанной местным «Стивеном Кингом» истории. Представились бесконечные коридоры забытых домов престарелых, залитые кровью и топкой слизью вытекших глаз. Представилось, как достают голых жертв из смердящих постелей. Представилось то, как жертвы умирали от первородного, искривляющего пространство ужаса от созерцания хтонического «Деда»… или же из-за того, что «Дед» всаживал им ржавое лезвие перочинного ножа в мозг. Неважно.
Я подумал: «Если бог существует, какой-то большой, мудрый, суровый и непонятный — он сейчас однозначно рад новой душе, что постепенно поднимается к небу, только что оторвавшись от ржавой крыши. А если существует «Дед-глазовор» — он, прямо как мои родители, опоздал».
Я знал, что завтра вернусь в школу. И знал, что даже когда мальчик со двора перерастёт период поклонения глупым страшилкам — абсурдные легенды не перестанут рождаться, насыщенно и интересно жить и умирать, прямо как люди. И не перестанут будоражить воображение тексты, напечатанные пиксельными буковками на экране массивного старого монитора. Я в принципе любил читать, и в то время я иногда читал страшилки с грязно-белых страниц интернета. Спустя какое-то количество лет я разберу этот гигантский монитор, и в его объёмной оболочке с хриплым мурлыканием будет спать мой кот. А потом кота разорвут бродячие собаки. А потом собак по моему району начнут массово травить. Но это будет очень нескоро.
После-послезавтра я пойду на похороны. Мне всё так же будет четырнадцать лет, и будет у меня две пока ещё ходячие ноги и десять пока ещё присутствующих пальцев на руках. Будет пустая глазница солнца беспощадно пялиться сквозь листву. Откроется мне и моим родителям угрюмый морг, и будет краснеть тканевая подкладка в гробу под бледным старческим трупом.
Где-то там, ходя туда-сюда, от морга к церкви, от церкви к кладбищу и обратно, я в беспорядке увижу множество людей. И среди них ненароком промелькнёт странный мужчина средних лет в кожаной куртке коричнево-жёлтого цвета.
По нашему миру ходили страшные существа: призраки, чудовища и маньяки. Люди помирали каждую минуту, один за другим, и тела их так и оставались здесь, с нами: уродливые, неприятно... Показать полностью пахнущие, бесполезные. Когда мне было лет четырнадцать, я часто думал об этом как о неотвратимом кошмаре. А когда я повзрослел, мне стало как-то всё равно. Почти.
Я помню это так хорошо, как будто это было вчера. Особенно такие формулировки абсурдны, когда знаешь, что будет завтра, а может и через год. И даже через десять лет.
Я возвращался с уроков одним не очень ясным, но остро ощутимым днём. Школа постепенно отдалялась. Одноклассники всё ещё по-дурацки смеялись. Учителя всё ещё продолжали проповедовать доброжелательную педагогическую слепоту. Ужасно грязные уборные всё ещё постепенно поглощали уборщиц одну за другой. Но это забывалось почти со скоростью моей ходьбы; наверно, чтобы потом вспомниться снова.
Трава на газонах дремала болезненным сном. Я шагал, уткнувшись взглядом в её скопления, и думал о том, как мне трудно жить. Идей, как сделать жизнь лучше, не приходило: не получалось ни уехать далеко и навсегда, ни устроиться на ночную работу в свободное от школы время, ни уйти в себя. И даже отвлечься было сложно.
Я остановился на площадке у соседнего с моим дома. Я часто ходил туда гулять во времена детского сада. В воображении предстала та самая пора жутких сказок, которые нагоняли нежный и иногда жидкий страх. Весенние деревья прикрывали землю корявыми тенями. Было относительно тепло. Вокруг было полно детей разных возрастов.
— Ребята, а вы слышали? Историю вы знаете эту? Очень страшная! — То, с какими ораторскими эмоциями соседский мальчик это выговаривал, чуть ли не выкрикивал, заставило аж присесть на лишайный пенёк и немного послушать, если даже не присоединиться к разговору.
Я не знал, как звали этого мальчика, и про себя назвал его «Стивен Кинг от мира карусели». Я был старше его лет на пять, и не знаю, как впоследствии сложилась его судьба, но в памяти его лицо с возбуждённо-затуплённым взглядом осталось навсегда.
— Вы знаете, что бабка сдохла? Эта вот злобная. Зинаида… Как её… Которая метлой людей гоняла, всех кто ей не нравился.— Ну наконец-то… — протянула девочка, сидевшая прямо на земле рядом с моим пеньком. — Как же она меня бесила…
— Умерла и умерла, какое вам-то дело? — Толстый мальчик, который через двенадцать лет после разговора погибнет в случайной аварии, как всегда, старался выдавить безразличие. Он тоже сидел земле, иногда ёрзал, ещё больше пачкая штаны, и перебирал в руках кучу крышек от бутылок из-под газировки.
— Так вот, она не просто умерла. Её убили! Кто-то страшный в дом пришёл к ней, исколол ножом, как колбасу, украл глаза, — наверно, суп из них сварил, — и положил в постель, как будто ничего и не было! А она мёртвая лежит: в крови, без глаз. Вы представляете?!
— Не представляю. — Я сказал это, кажется, за всех. Все тоже в разных формах это подумали. Но я соврал: я хоть чуть-чуть — но представлял.
— …Я даже знаю, кто её убил. Вы думаете, что маньяк какой-то? Я считаю, это мистика прям жуткая! Короче… вот. «Дед-глазовор» зовут этого человека… или не человека, не знаю я, как правильно назвать. У него самого глаз нет — непонятно даже, чем он видит. Хотя выглядит, как дед обычный, но похож больше на труп: на зомби, или на бомжа. Он страшный, очень. — И мальчик сделал лицо настолько серьёзное, насколько мог, и даже понизил голос, дабы звучать зловеще: — Вы можете думать, он вас не найдёт. Но нет, он всех находит.
Я чуть было не встал с пенька и не ушёл. Но некая сила удержала — может, призрак со слишком тяжёлыми руками, а может — любопытство.
— Он на всех охотится, но только чаще всего — на стариков и старушек. Представьте: ваша бабушка вчера ходила по квартире с лёгкостью, а сегодня валяется и бредит. Это она чувствует, что Дед-глазовор близко, уже подсознательно. Вот и хочет умереть скорее, чтобы Дед ей слишком страшную смерть не устроил. Он же только на живых охотится, у мёртвых душа не страдает. А знаете, почему глаза крадёт? Потому что человек без глаз ужасно умирает — как же мы без зеркала души?.. Да, глаза — это зеркало души, если что, я читал. В ад люди попадают и ещё там мучаются бесконечно!
— Ты же говорил, что это существо ножом людей укалывает и этим убивает. А теперь про ад. Где логика?.. — Незнакомая девочка в ярко-розовых штанах отреагировала характерно для зрелой личности возраста десяти лет.
— Ну… Зинаида злая была, вот и дополнительное условие. Хорошим людям тело при смерти так не изуродуют.
Рассказчик явно потерял авторитет в глазах ребят.
— Ты реально веришь в ад какой-то там? Твоих существ потусторонних на Земле не существует, как бы.
— Врёшь ты всё, короче. Мы тебе не верим.
«Стивен Кинг» явно осознал, что запутался в своих историях, однако продолжил упорно пытаться хоть кого-то напугать. Было понятно: этот фантазёр в свои одиннадцать уже познал всё реальное и нереальное, притом второе в большей степени. И к тому времени, как я собрался уходить с площадки, монструозный «Дед» успел натворить ужасов похуже Бога, о котором я узнал из «Ветхого завета»; эту книгу почти столетнего издания я уже несколько недель хотел переставить в другое место, на полку в гостиной или в шкаф в комнате родителей. Я не знаю, почему у меня возникли именно такие ассоциации.
Дед обходил целые дома, больницы и убивал чуть ли не пачками. Он появлялся на окраинах города и иногда прятался в промозглой наштукатуренной тени подъездов, поджидая очередного беспомощного человека, который о его существовании даже не подозревал.
— А я… тоже страшного мужика видела.
Это говорила тихая девочка, которую я также неоднократно встречал во дворе. Она выходила чаще всего одна, либо с горбатой молчаливой матерью, которая всегда носила на голове рваный платок. Девочка эта мало говорила и много плакала. Спустя лет десять я случайно встречу её около ближайшей больницы, она окажется такой же тихой, но с более истощённым лицом и с более пустым взглядом.
— Он тоже был на зомби похож. Я тогда домой шла и его на дороге увидела. Не знаю, он за мной шёл или нет — но еле убежала. У него были волосы лохматые, толстые ноги… И куртка у него ещё, жёлто-коричневая, кожаная.
— Ну… значит, это дед-глазовор и был. Повезло тебе, что убежала.
— Всё равно не верю. Это всё бредятина. — Толстый мальчик оставался непреклонен.
...
Дом недалеко от насиженного пенька манил дырами окон и распахнутой двери, чуть ли не обнажая внутренность. Я не хотел туда возвращаться — там, на третьем этаже в квартире, лежала при смерти моя родная бабушка.
Когда я вошёл, захотелось отрубить себе органы чувств: обоняние, зрение, слух и даже то самое пресловутое «шестое».
— Бабушка, привет.
Я не думал, что она ответит внятно. Она застонала окривевшим голосом что-то на языке гортанного хрипения и боли.
— Нет, мама пока не приехала. У неё дела, понимаешь?
Объяснять что-то взрослому, — даже слишком взрослому, — человеку, как ребёнку, было трудно. Надо ли говорить, что я не был психологом?..
Родители действительно не возвращались домой несколько дней. Вроде как, они уехали по работе — по крайней мере, хотелось в это верить. И после их отъезда бабушка начала угасать ещё быстрее: уже по часам и минутам — но всё равно слишком долго по сравнению с тем, сколько длилась бы менее тяжкая смерть.
Немощное тело лежало бременем на кровати, и кровать скрипела от каждого движения руки, ноги, головы или расплывшегося бесформенного туловища. Подёрнутые резко выступившими венами руки путались в ветхом одеяле.
Бабушкины глаза всегда были внимательными и умели настойчиво вглядываться в каждого. Последние несколько месяцев стержень взгляда сначала согнулся, а потом и вовсе обломился. Радужка превратились в серо-голубое месиво, и единственной идеей в них стало желание наконец прекратить страдания. Но сейчас бабушка смотрела на меня осмысленно. Будто пыталась вычленить из потока своего сознания что-то, что хотела сказать мне — может быть, даже всю мою жизнь.
Может, я был в чём-то перед ней виноват, и она меня проклинала — я на всякий случай судорожно перебирал в уме все ситуации, в которых она могла на меня обидеться. Может, я сделаю много отвратительных вещей после того, как распрощаюсь с детством, но уже тогда будет всё равно; не мне — хотя бы ей.
Весь вечер она задыхалась, истекала слюной и хрипло сдавленно кричала. Я сидел у двери в её комнате, прижав ноги к груди. Под потолком колыхалась паутина и потрескивала лампочка в пыльной люстре. С наступлением вечера в окно перестал падать свет. Бабушка, обратив влажный взгляд в потолок, продолжала что-то бормотать одними лишь губами.
Ночью, уже ближе к утру, она перестала дышать. Я не спал, и я хорошо помню тогдашнее своё состояние: почти не было мыслей, вокруг витала пыль вместе с незримым страхом. Тихий холодный рассвет наползал на окно. Всё внимание привлекали зияющий рот и обмякшие старческие руки.
Я почти не услышал, как вернулись родители. Они тихо вошли в тёмное помещение, включили свет, подошли к мёртвой. Начали расспрашивать меня, что было всё это время, и когда произошла смерть. А потом они сокрушались из-за того, что опоздали — непонятно, насколько искренне.
...
Я ушёл к себе. Я заперся в комнате и включил свой тогдашний компьютер, чтобы отвлечься.
Вспомнилась соседка Зинаида. Не исключено, что она действительно умерла так загадочно, как не может постичь взрослый мозг — но зато может детский. Она была полной бабушкиной противоположностью. Бабушка вечно сидела дома, тихо спрятав внутри себя память о когда-то насыщенной жизни — Зинаида шаталась по улице, отвращая прохожих людей своим видом. Бабушка была доброй и разумной — Зинаида проклинала даже собственных детей. Видимо, именно таких обычно настигает сущность «Глазовора».
А ещё ясно в воображении возникла атмосфера самой рассказанной местным «Стивеном Кингом» истории. Представились бесконечные коридоры забытых домов престарелых, залитые кровью и топкой слизью вытекших глаз. Представилось, как достают голых жертв из смердящих постелей. Представилось то, как жертвы умирали от первородного, искривляющего пространство ужаса от созерцания хтонического «Деда»… или же из-за того, что «Дед» всаживал им ржавое лезвие перочинного ножа в мозг. Неважно.
Я подумал: «Если бог существует, какой-то большой, мудрый, суровый и непонятный — он сейчас однозначно рад новой душе, что постепенно поднимается к небу, только что оторвавшись от ржавой крыши. А если существует «Дед-глазовор» — он, прямо как мои родители, опоздал».
Я знал, что завтра вернусь в школу. И знал, что даже когда мальчик со двора перерастёт период поклонения глупым страшилкам — абсурдные легенды не перестанут рождаться, насыщенно и интересно жить и умирать, прямо как люди. И не перестанут будоражить воображение тексты, напечатанные пиксельными буковками на экране массивного старого монитора. Я в принципе любил читать, и в то время я иногда читал страшилки с грязно-белых страниц интернета. Спустя какое-то количество лет я разберу этот гигантский монитор, и в его объёмной оболочке с хриплым мурлыканием будет спать мой кот. А потом кота разорвут бродячие собаки. А потом собак по моему району начнут массово травить. Но это будет очень нескоро.
После-послезавтра я пойду на похороны. Мне всё так же будет четырнадцать лет, и будет у меня две пока ещё ходячие ноги и десять пока ещё присутствующих пальцев на руках. Будет пустая глазница солнца беспощадно пялиться сквозь листву. Откроется мне и моим родителям угрюмый морг, и будет краснеть тканевая подкладка в гробу под бледным старческим трупом.
Где-то там, ходя туда-сюда, от морга к церкви, от церкви к кладбищу и обратно, я в беспорядке увижу множество людей. И среди них ненароком промелькнёт странный мужчина средних лет в кожаной куртке коричнево-жёлтого цвета.
Проклятый | Страшные истории
Проклятый
...Я пишу это, понимая, что возможно больше не увижу своих знакомых и родственников. Моя повседневная жизнь, жизнь обычного семнадцатилетнего парня подходит к концу. Но мне хочется,... Показать полностью чтобы хоть кто то узнал о моей истории, поэтому я просто оставлю это здесь.
Это началось шесть дней назад. Летним днём я направлялся в магазин, чтобы купить газировки. На улице стояла адская жара, и в данный момент лишь прохладная жидкость могла облегчить мое существование. Входя в супермаркет, меня сразу обдул порыв холодного воздуха из кондиционера, и я расслабился, прикрыв на секунду глаза. В этот момент на меня налетела женщина в пёстром платке. В нос ударил запах немытого тела, я инстинктивно отшатнулся в сторону. Невероятно быстро цыганка оправилась от столкновения и быстро вышла из магазина. Слегка ошарашенный, я инстинктивно ощупал свои карманы. Конечно же кошелька в одном из них не оказалось.
Я матернулся и выбежал из магазина. Супермаркет находился на возвышении, вокруг выхода во все стороны раскинулась парковка. Я сразу заметил неторопливо идущую фигуру в том самом цветастом платке. Стоит отметить, что я достаточно быстро бегаю, и занял второе место в региональной олимпиаде по лёгкой атлетике. Я с уверенностью кинулся в погоню за воровкой, уже продумывая в голове что буду делать когда догоню старуху. Наверное, вызову полицию, пусть сами разбираются. Когда я был уже в семи метрах от цыганки, она, видимо услышав топот, обернулась и припустила петлять среди припаркованных машин со скоростью, не свойственному ее дряхлому телу. Удивленный, я продолжил преследование, попутно крикнув ей остановиться, но старуха лишь ускорила свой бег. Я постепенно начал выдыхаться. Когда она пробегала через выход из парковки, произошло то, что определило мою судьбу. Я понял что выдохся и не могу продолжать преследование. Меня переполнило чувство досады. Как так, меня, атлета, обогнала вшивая старуха! Да и в кошельке моем лежало около трёх тысяч, лично заработанных мною промоутером. Тогда я, на эмоциях, на ходу схватил с земли камень, размером примерно с пол ладони, и кинул в убегающую фигуру. Старуха в тот момент перебегала через дорогу, камень угодил ей прямо в затылок. Конечно, сила моего удара была не настолько велика, чтобы пробить череп, но цыганка споткнулась и потеряла равновесие. В тот момент ее сбила несущаяся на полном ходу белая «Мазда». Кто то взвизгнул. Тело старухи сползло с капота и плашмя упало на асфальт. Сказать что я был ошарашен — ничего не сказать. Учитывая скорость и возраст сбитой, было понятно: цыганка мертва. Я подошёл к телу и подобрал кошелек, лежащий в полуметре от не шевелящийся старухи. Через лобовое стекло машины было видно шокированное лицо молодой блондинки, сжимавшей в левой руке новёхонький айфон. я опустил глаза и столкнулся взглядом с лежащим телом. И тут меня парализовал страх. Старуха была ещё жива. Ее большие черные глаза, смотрящие с покрытого морщинами сухого лица, вперились в меня. Ее рот шевелился, она бормотала что то на своем непонятном мне языке. Со всех сторон к месту аварии бежали люди. Они что то кричали мне, но я не слышал их. Меня полностью поглотил первобытный ужас. В глазах полу живой цыганки читалось только одно — ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ НЕНАВИСТЬ. И это страшнейшая эмоция была направлена на одного человека — меня.
Я не помню как пришел домой. Те жуткие глаза никак не выходили у меня из памяти. Моя мать работала в неотложке и ушла на очередное дежурство, так что квартира полностью была предоставлена мне. Пытаясь забыться, я решил посмотреть сериальчик, и все таки купив колы и чипсов, расслабился на диване. Стрелка часов медленно стремилась к полуночи. Поглощённый сюжетом, я уже и забыл о странной цыганской старухе. Но внезапно в дверь постучали. Я нехотя вылез из под одеяла и, подойдя к двери, заглянул в дверной глазок. На меня смотрела тьма. От неожиданности я отпрянул от двери. Дело в том, что напротив моего этажа установлен ультра яркий уличный фонарь. Так же на моей лестничной клетке висит яркая галогеновая лампа. Она никогда не перегорала и в любое время суток перед дверью было светло как днём. Но в этот раз я ничего не смог разглядеть в глазке. А тем временем стук становился громче, его ритм постепенно нарастал. Я запаниковал. Схватив с кухни нож, я притаился около двери. Мое сердце билось в диком хардбассе. Стук резко перерос в адский скрежет, как будто железную дверь ковыряли ножом. Наконец, собравшись с духом, я уже взял телефон чтобы позвонить в полицию, как вдруг звуки прекратились. Дрожа, я выглянул в глазок. Галогеновая лампа как обычно освещала пустую лестничную клетку. Я выглянул в окно и удостоверился, что фонарь так же все это время освещал улицу.
После такого я не знал что и думать. На маминой работе больные в знак благодарности часто дарили ей алкоголь. Я залез в шкаф, где стояла алкогольная коллекция и, выбрав пустую на треть бутылку коньяка, употребил его прямо из горла. После, продолжая просмотр сериальчика, я незаметно допил графин до дна. Бухой в хлам, в час ночи я рухнул на кровать и вырубился. Сериал я, кстати, досмотрел.
Но, моя судьба взяла верх над опьянением и я резко проснулся посреди ночи. На часах было четыре утра. С болевшей головой, я сходил в туалет отлить. Думая только о том, чтобы продолжить свои сладкие грёзы, я лег на кровать. Но тут случилось то, перед чем прошлые потрясения просто меркнут. Напротив моей кровати стоит огромный шкаф на всю стену. На его дверцах находятся зеркала, из за чего, когда шкаф закрыт, они образуют одно большое зеркало, в котором отображается вся комната. Тогда я случайно бросил взгляд на зеркало и обомлел. Из зеркала на меня смотрела ТВАРЬ. Она прижималась к поверхности со стороны зазеркалья. Это была та самая цыганка. Но только её тело изменилось. А может просто приобрело истинную форму? Костлявые руки оканчивались тонкими пальцами, в два раза длиннее обычных человеческих. А они в свою очередь венчались тонкими, сабельно острыми когтями, длиннее обычного кавказского кинжала. Черные грязные волосы торчали во все стороны вокруг лица. ЛИЦО. Оно все так же оставалось человеческим, только большую часть его занимали огромные, светящиеся зеленоватым светом, глаза без зрачков. Рот был растянут в злорадной усмешке, а из под дряблой губы были видны маленькие острые зубы, напоминающие шилья. На туловище не было одежды, и дряблая кожа свисала с боков существа. Сказать что я испугался – ничего не сказать. Я заорал на весь дом и, инстинктивно схватив с тумбочки фарфоровую вазу, со всей силы кинул её в зеркало. Последнее покрылось трещинами и осыпалось на пол несколькими осколков. Меня била крупная дрожь. Я включил свет и осмотрел комнату. Вокруг везде были осколки зеркала, и в каждом отражалась мое перепуганное лицо. Я не знал что делать. Что это было? — спрашивал я себя. Наконец, не найдя ничего более разумного, я решил что эта тварь мне просто примерещилась из за алкоголя и вчерашних потрясений. Я забрал подушку и ушел в другую комнату досыпать на диване.
Проснулся я уже днём. Вчерашние воспоминания поначалу показались мне сном. Но зайдя в свою комнату, я удостоверился в их реальности. Провозившись с уборкой пол часа, я наконец сел отдохнуть и подумать. В любом случае зеркало разбито, а через три часа вернётся мать. Поразмышляв, я понял, что мне в любом случае влетит, и что лучше всего задобрить маму, приготовив ее любимое блюдо. Открыв холодильник, обнаружилась нехватка нужных продуктов. Одевшись, я вышел на лестничную клетку и закрыл входную дверь. Тут моя психика опять прошла недюжинную проверку. ВСЯ ПОВЕРХНОСТЬ МЕТАЛИЧЕСКОЙ ДВЕРИ БЫЛА ИСПЕЩРЕНА ТОНКИМИ ДЛИННЫМИ ЦАРАПИНАМИ. Увидев это, мне сразу вспомнились длинные когти твари из зеркала. Я вбежал домой, захлопнул дверь и, облокотившись спиной о стену, медленно съехал на пол. В моей голове родились объяснения случившегося. Допустим, вчера в двенадцать ко мне ломился неадекватный маньяк с ножом, что исцарапал дверь когда понял, ,что не может попасть внутрь. Допустим, тварь в зеркале лишь галлюцинация из за пережитых потрясений. Но в то же время в голове складывалась другая теория. Что то пыталось проникнут в дом, и когда у него не получилось сделать это наяву, оно пришла за мной во сне. А может пока оно просто играет с жертвой? Я не знал ответа. В любом случае, оно хочет убить меня и скорее всего вернётся. Я не могу подвергать такой опасности свою мать. Я вскочил, схватил телефон, и договорился о встрече со своим хорошим другом. Для матери я начеркал записку мол, пошел к Сане на вписку, буду завтра утром, не волнуйся. Я сфотографировал порезы на двери и выбежал из дома, полный решимости выжить.
Мой лучший друг — сын депутата единоросса. Но несмотря на витающие в обществе предрассудки, он очень хороший человек. Дом их семьи находится на окраине нашего маленького города. Вокруг него располагаются леса, так что добраться туда можно лишь на такси. Через пол часа я стоял у ворот в огромный двухэтажный особняк. Ворота автоматически открылись и впустили меня в большой двор. Тут же раздался оглушительный лай.. В полуметре на цепи билась огромная немецкая овчарка по имени Мухтар. Это сильно удивило меня, ведь раньше, когда я посещал особняк, пёс ластился ко мне. Друг вышел из дома и успокоил собаку. Мы расположились в его комнате на втором этаже и начали задушевно беседовать о жизни. Дело потихоньку подходило к вечеру, за окном алый закат освещал верхушки близлежащих деревьев. Наконец я рассказал другу про произошедшее вчера. Он сначала не поверил мне, но я показал фотографии двери и все недоверие исчезло. Мы начали обсуждать, что же делать дальше. Вариантов было много : от вызова полиции до похода к гадалке. Тем временем уже окончательно стемнело. Мы зажгли свет во всём доме. Друг успокоил меня, сказав что по периметру участка расставлена сигнализация. А если тварь, что преследует меня, не осязаема, нас предупредит Мухтар, ведь собаки, согласно слухам, могут почуять сверхъестественное. Это меня ни на йоту не успокоило. Друг захотел есть и пошел на кухню, находящуюся на первом этаже. Я остался в комнате один и меня охватил страх, вскочив с кровати я выбежал из комнаты в коридор и кинулся бежать к лестнице. ТУТ ВО ВСЕМ ДОМЕ ПОГАС СВЕТ. Не знаю как, но я почувствовал, что оно пришло за мною. Я замер около лестницы и медленно обернулся. На противоположной стороне коридора, зловеще поблескивая глазами без зрачков, стояла ТВАРЬ. Её морда скривилась в злорадной усмешке, она раскинула свои когтистые лапы, будто желая обнять меня и ринулась с нечеловеческим урчанием вперед по коридору. Поборов оцепенение, я кубарем скатился с лестницы, чудом ничего не сломав. Уже на первом этаже, вскочив на ноги, я кинулся к входной двери. Мне даже удалось до нее добежать, но около пришлось на парк секунд замешкаться, чтобы надеть обувь. Этой заминки хватило. Я кинул взгляд на зеркало, что висело в прихожей. В нем отражалось мое перепуганное лицо и тварь, прижимающая свои когти к моей спине. Я чувствовал своей спиной её костлявые пальцы с когтями. Но не это было самым страшным. Тварь вытянула вторую руку и провела когтем по моей щеке. Половину лица залило кровью. Я понимал что скоро я умру.
Но тут неожиданно в прихожею ворвался мой друг, светя фонариком со своего телефона. Все произошло за миллисекунду. Тварь полоснула по моей спине когтями и буквально испарилась. Я рухнул на пол. Из четырех длинных разрезов струилась алая кровь. К счастью, они были не глубоки, поэтому через минуту кровь остановилась. Тварь не успела нанести смертельную рану. Друг помог обработать мое тело. Свет в доме вновь загорелся. Как я и думал, никакая современная сигнализация не может засечь потустороннее. Но почему Мухтар не подал голос? Я обратился с этим вопросом к другу. Тот побледнел и мы выбежали во двор. Тело собаки было продольно рассечено на несколько кусков. В глазах пса стояла дикая боль и страх. Друг закрыл глаза трупу. На него больно было смотреть. Да и я чувствовал себя паршиво. Пускай мое тело ранят, но что бы из за ошибок, совершенных мною, страдали другие живые существа. Я не хотел такого. Мы закопали труп собаки в близлежащем лесу. Когда мы вернулись в дом, на мой телефон позвонили. Друг, что стоял ближе, ответил на звонок. Лицо его и так грустное от потери друга, искривила гримаса удивления. Он дал телефон мне. На другом конце провода была городская больница. Молодой сообщил мне, что сегодня днём моя мать поступила в реанимацию с многочисленными колото-режущими ранениями, по официальной причине на нее напала стая собак, когда она возвращалась домой с дежурства. Но я сразу понял, чьи когти оставили эти раны. Я повесил трубку и сорвался с места. Черт! Эта тварь не смогла убить меня и принялась за моих близких. Я не мог этого оставить. Если мама умрет… она не умрет, я верю. Тварь все равно вернётся добить её и я должен быть рядом в этот момент. Во мне взыграл юношеский максимализм. Уж лучше моя жизнь чем остальные. Пришло время сыграть в героя.
Друг вызвал мне такси. Хмурый водитель поздоровался со мной и мы отъехали от дома. Я впал в раздумье: как же победить эту тварь? Есть ли у нее осязаемое тело? Я не знал ответа. Между тем такси свернуло с основной трассы, ведущей к городу и устремилась в противоположную сторону от города сторону, углубляясь все дальше в лес. Я, почуяв неладное, спросил у таксиста куда мы направляемся. В ответ он остановился у обочины и обернулся ко мне.
Тут стало понятно, что, похоже, я не доберусь до города. С лица обычного мужчины средних лет на меня смотрели те самые огромные фосфоресцирующие глаза без зрачков. Все произошло за секунду. В руке у существа, бывшего таксистом, блеснул нож, я инстинктивно вскинул руки чтобы защититься, лезвие вошло в ладонь, пробив ее насквозь, на не мигающие глаза таксист брызнула моя кровь. Острая боль пронзила мою правую руку. Я заорал. Понимая, что сейчас тварь зарежет меня как козу, второй рукой схватил руку с ножом, не давая вытащить его из моей плоти. Существо сменило тактику, навалившись всем телом на нож, склоняя его к моей шее. Я сопротивлялся из последних сил, надо было придумать какой то план, иначе смерти не избежать. И за секунду в моей голове родилась тактика. Я перестал сопротивляться и отпустил его руки и выставил вперёд два пальца не раненной руки. Так же я отклонил голову в сторону насколько было возможно. Таксист, вылеченный собственным весом, упал на меня и насладился своими глазами на два моих выставленных пальца. Я почувствовал как вошёл в него. Нож чиркнул по шее и воткнулся в старое сиденье. То, что раньше было таксистом испустило громкий вибрирующий вопль и отпустив нож, грохнулось на переднее сиденье. Я вывалился из машины и кинулся бежать в лес, в сторону, от куда мы приехали. Сзади раздался звук разбитого стекла и я на секунду обернулся. Бывший таксист бился внутри машины, выбивая стела и царапая стены. Он превращался в уже привычную мне тварь. Из окна высунулась когтистая лапа и располосовала дверь машины, высекая кучу искр. Мои шрамы на спине заныли от такого зрелища. На адреналине я припустил бежать ещё быстрее, углубляя в просеку ещё больше. Вой, раздававшийся сзади, неожиданно стал громче и свирепее. Эхом он отразился от стволов деревьев, и казалось, будто весь лес одержим желанием убить маленького человека, бегущего по нему. Стало ясно: тварь начала погоню. Так быстро я бегал лишь раз в своей жизни – когда получил то самое второе место на региональной олимпиаде. Но сейчас моим противником был не обычный человек, а смерть собственной персоной. Я выкладывался на полную. Погоня продолжалась уже пять минут. Тут всплеск адреналина кончился и я чуть не свалился на землю от усталости. Сердечный ритм сбился, телу не хватало кислороду, но я продолжал бежать. Вдруг впереди показался просвет и я выбежал из леса. Меня охватила буря радости, но свирепые вой, раздавшийся уже совсем близко, вернул меня к реальности. Я осознал, что то, что я выбежал на дорогу, ничем не помогло мне. Машины практически не проезжают по ней в это время. Силы окончательно покинули меня, но на остатке я выбежал на середину дороги. Вопль снова разодрал ночную тишину. Только почему то в этот раз он был похож на автомобильный сигнал. В ту же секунду меня озарил яркий свет, а затем последовал сокрушительный удар, что отправил меня в блаженное небытие.
Очнулся я в больнице. Милая медсестра рассказала мне, что ночью меня сбил автомобиль с семьёй одного престарелого врача. У меня была сломана рука, пару ребер и тяжёлое сотрясение головного мозга. От удара у меня остановилось сердце и если бы не первая помощь семьи врача, я бы умер на месте. То, что пациент остался жив – чистой воды чудо. Осознав это, я сразу же спросил о своей матери. Медсестра успокоила меня, сказав, что благодаря своевременному переливанию крови ее жизни ничего не угрожает. Я успокоился. Казалось бы, все ужасы закончились. Но напротив моей кровати висит зеркало. Та тварь ещё жива, хотя, вряд ли к ней применимо это понятие. Ей ничего не мешает прийти за мной этой ночью. Я пишу это, а за окном алеет закат. Но хотелось бы верить, что высшие силы будут благосклонны ко мне и каким то чудом, я все же смогу снова попить газировки.
Автор: Djronimo.
...Я пишу это, понимая, что возможно больше не увижу своих знакомых и родственников. Моя повседневная жизнь, жизнь обычного семнадцатилетнего парня подходит к концу. Но мне хочется,... Показать полностью чтобы хоть кто то узнал о моей истории, поэтому я просто оставлю это здесь.
Это началось шесть дней назад. Летним днём я направлялся в магазин, чтобы купить газировки. На улице стояла адская жара, и в данный момент лишь прохладная жидкость могла облегчить мое существование. Входя в супермаркет, меня сразу обдул порыв холодного воздуха из кондиционера, и я расслабился, прикрыв на секунду глаза. В этот момент на меня налетела женщина в пёстром платке. В нос ударил запах немытого тела, я инстинктивно отшатнулся в сторону. Невероятно быстро цыганка оправилась от столкновения и быстро вышла из магазина. Слегка ошарашенный, я инстинктивно ощупал свои карманы. Конечно же кошелька в одном из них не оказалось.
Я матернулся и выбежал из магазина. Супермаркет находился на возвышении, вокруг выхода во все стороны раскинулась парковка. Я сразу заметил неторопливо идущую фигуру в том самом цветастом платке. Стоит отметить, что я достаточно быстро бегаю, и занял второе место в региональной олимпиаде по лёгкой атлетике. Я с уверенностью кинулся в погоню за воровкой, уже продумывая в голове что буду делать когда догоню старуху. Наверное, вызову полицию, пусть сами разбираются. Когда я был уже в семи метрах от цыганки, она, видимо услышав топот, обернулась и припустила петлять среди припаркованных машин со скоростью, не свойственному ее дряхлому телу. Удивленный, я продолжил преследование, попутно крикнув ей остановиться, но старуха лишь ускорила свой бег. Я постепенно начал выдыхаться. Когда она пробегала через выход из парковки, произошло то, что определило мою судьбу. Я понял что выдохся и не могу продолжать преследование. Меня переполнило чувство досады. Как так, меня, атлета, обогнала вшивая старуха! Да и в кошельке моем лежало около трёх тысяч, лично заработанных мною промоутером. Тогда я, на эмоциях, на ходу схватил с земли камень, размером примерно с пол ладони, и кинул в убегающую фигуру. Старуха в тот момент перебегала через дорогу, камень угодил ей прямо в затылок. Конечно, сила моего удара была не настолько велика, чтобы пробить череп, но цыганка споткнулась и потеряла равновесие. В тот момент ее сбила несущаяся на полном ходу белая «Мазда». Кто то взвизгнул. Тело старухи сползло с капота и плашмя упало на асфальт. Сказать что я был ошарашен — ничего не сказать. Учитывая скорость и возраст сбитой, было понятно: цыганка мертва. Я подошёл к телу и подобрал кошелек, лежащий в полуметре от не шевелящийся старухи. Через лобовое стекло машины было видно шокированное лицо молодой блондинки, сжимавшей в левой руке новёхонький айфон. я опустил глаза и столкнулся взглядом с лежащим телом. И тут меня парализовал страх. Старуха была ещё жива. Ее большие черные глаза, смотрящие с покрытого морщинами сухого лица, вперились в меня. Ее рот шевелился, она бормотала что то на своем непонятном мне языке. Со всех сторон к месту аварии бежали люди. Они что то кричали мне, но я не слышал их. Меня полностью поглотил первобытный ужас. В глазах полу живой цыганки читалось только одно — ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ НЕНАВИСТЬ. И это страшнейшая эмоция была направлена на одного человека — меня.
Я не помню как пришел домой. Те жуткие глаза никак не выходили у меня из памяти. Моя мать работала в неотложке и ушла на очередное дежурство, так что квартира полностью была предоставлена мне. Пытаясь забыться, я решил посмотреть сериальчик, и все таки купив колы и чипсов, расслабился на диване. Стрелка часов медленно стремилась к полуночи. Поглощённый сюжетом, я уже и забыл о странной цыганской старухе. Но внезапно в дверь постучали. Я нехотя вылез из под одеяла и, подойдя к двери, заглянул в дверной глазок. На меня смотрела тьма. От неожиданности я отпрянул от двери. Дело в том, что напротив моего этажа установлен ультра яркий уличный фонарь. Так же на моей лестничной клетке висит яркая галогеновая лампа. Она никогда не перегорала и в любое время суток перед дверью было светло как днём. Но в этот раз я ничего не смог разглядеть в глазке. А тем временем стук становился громче, его ритм постепенно нарастал. Я запаниковал. Схватив с кухни нож, я притаился около двери. Мое сердце билось в диком хардбассе. Стук резко перерос в адский скрежет, как будто железную дверь ковыряли ножом. Наконец, собравшись с духом, я уже взял телефон чтобы позвонить в полицию, как вдруг звуки прекратились. Дрожа, я выглянул в глазок. Галогеновая лампа как обычно освещала пустую лестничную клетку. Я выглянул в окно и удостоверился, что фонарь так же все это время освещал улицу.
После такого я не знал что и думать. На маминой работе больные в знак благодарности часто дарили ей алкоголь. Я залез в шкаф, где стояла алкогольная коллекция и, выбрав пустую на треть бутылку коньяка, употребил его прямо из горла. После, продолжая просмотр сериальчика, я незаметно допил графин до дна. Бухой в хлам, в час ночи я рухнул на кровать и вырубился. Сериал я, кстати, досмотрел.
Но, моя судьба взяла верх над опьянением и я резко проснулся посреди ночи. На часах было четыре утра. С болевшей головой, я сходил в туалет отлить. Думая только о том, чтобы продолжить свои сладкие грёзы, я лег на кровать. Но тут случилось то, перед чем прошлые потрясения просто меркнут. Напротив моей кровати стоит огромный шкаф на всю стену. На его дверцах находятся зеркала, из за чего, когда шкаф закрыт, они образуют одно большое зеркало, в котором отображается вся комната. Тогда я случайно бросил взгляд на зеркало и обомлел. Из зеркала на меня смотрела ТВАРЬ. Она прижималась к поверхности со стороны зазеркалья. Это была та самая цыганка. Но только её тело изменилось. А может просто приобрело истинную форму? Костлявые руки оканчивались тонкими пальцами, в два раза длиннее обычных человеческих. А они в свою очередь венчались тонкими, сабельно острыми когтями, длиннее обычного кавказского кинжала. Черные грязные волосы торчали во все стороны вокруг лица. ЛИЦО. Оно все так же оставалось человеческим, только большую часть его занимали огромные, светящиеся зеленоватым светом, глаза без зрачков. Рот был растянут в злорадной усмешке, а из под дряблой губы были видны маленькие острые зубы, напоминающие шилья. На туловище не было одежды, и дряблая кожа свисала с боков существа. Сказать что я испугался – ничего не сказать. Я заорал на весь дом и, инстинктивно схватив с тумбочки фарфоровую вазу, со всей силы кинул её в зеркало. Последнее покрылось трещинами и осыпалось на пол несколькими осколков. Меня била крупная дрожь. Я включил свет и осмотрел комнату. Вокруг везде были осколки зеркала, и в каждом отражалась мое перепуганное лицо. Я не знал что делать. Что это было? — спрашивал я себя. Наконец, не найдя ничего более разумного, я решил что эта тварь мне просто примерещилась из за алкоголя и вчерашних потрясений. Я забрал подушку и ушел в другую комнату досыпать на диване.
Проснулся я уже днём. Вчерашние воспоминания поначалу показались мне сном. Но зайдя в свою комнату, я удостоверился в их реальности. Провозившись с уборкой пол часа, я наконец сел отдохнуть и подумать. В любом случае зеркало разбито, а через три часа вернётся мать. Поразмышляв, я понял, что мне в любом случае влетит, и что лучше всего задобрить маму, приготовив ее любимое блюдо. Открыв холодильник, обнаружилась нехватка нужных продуктов. Одевшись, я вышел на лестничную клетку и закрыл входную дверь. Тут моя психика опять прошла недюжинную проверку. ВСЯ ПОВЕРХНОСТЬ МЕТАЛИЧЕСКОЙ ДВЕРИ БЫЛА ИСПЕЩРЕНА ТОНКИМИ ДЛИННЫМИ ЦАРАПИНАМИ. Увидев это, мне сразу вспомнились длинные когти твари из зеркала. Я вбежал домой, захлопнул дверь и, облокотившись спиной о стену, медленно съехал на пол. В моей голове родились объяснения случившегося. Допустим, вчера в двенадцать ко мне ломился неадекватный маньяк с ножом, что исцарапал дверь когда понял, ,что не может попасть внутрь. Допустим, тварь в зеркале лишь галлюцинация из за пережитых потрясений. Но в то же время в голове складывалась другая теория. Что то пыталось проникнут в дом, и когда у него не получилось сделать это наяву, оно пришла за мной во сне. А может пока оно просто играет с жертвой? Я не знал ответа. В любом случае, оно хочет убить меня и скорее всего вернётся. Я не могу подвергать такой опасности свою мать. Я вскочил, схватил телефон, и договорился о встрече со своим хорошим другом. Для матери я начеркал записку мол, пошел к Сане на вписку, буду завтра утром, не волнуйся. Я сфотографировал порезы на двери и выбежал из дома, полный решимости выжить.
Мой лучший друг — сын депутата единоросса. Но несмотря на витающие в обществе предрассудки, он очень хороший человек. Дом их семьи находится на окраине нашего маленького города. Вокруг него располагаются леса, так что добраться туда можно лишь на такси. Через пол часа я стоял у ворот в огромный двухэтажный особняк. Ворота автоматически открылись и впустили меня в большой двор. Тут же раздался оглушительный лай.. В полуметре на цепи билась огромная немецкая овчарка по имени Мухтар. Это сильно удивило меня, ведь раньше, когда я посещал особняк, пёс ластился ко мне. Друг вышел из дома и успокоил собаку. Мы расположились в его комнате на втором этаже и начали задушевно беседовать о жизни. Дело потихоньку подходило к вечеру, за окном алый закат освещал верхушки близлежащих деревьев. Наконец я рассказал другу про произошедшее вчера. Он сначала не поверил мне, но я показал фотографии двери и все недоверие исчезло. Мы начали обсуждать, что же делать дальше. Вариантов было много : от вызова полиции до похода к гадалке. Тем временем уже окончательно стемнело. Мы зажгли свет во всём доме. Друг успокоил меня, сказав что по периметру участка расставлена сигнализация. А если тварь, что преследует меня, не осязаема, нас предупредит Мухтар, ведь собаки, согласно слухам, могут почуять сверхъестественное. Это меня ни на йоту не успокоило. Друг захотел есть и пошел на кухню, находящуюся на первом этаже. Я остался в комнате один и меня охватил страх, вскочив с кровати я выбежал из комнаты в коридор и кинулся бежать к лестнице. ТУТ ВО ВСЕМ ДОМЕ ПОГАС СВЕТ. Не знаю как, но я почувствовал, что оно пришло за мною. Я замер около лестницы и медленно обернулся. На противоположной стороне коридора, зловеще поблескивая глазами без зрачков, стояла ТВАРЬ. Её морда скривилась в злорадной усмешке, она раскинула свои когтистые лапы, будто желая обнять меня и ринулась с нечеловеческим урчанием вперед по коридору. Поборов оцепенение, я кубарем скатился с лестницы, чудом ничего не сломав. Уже на первом этаже, вскочив на ноги, я кинулся к входной двери. Мне даже удалось до нее добежать, но около пришлось на парк секунд замешкаться, чтобы надеть обувь. Этой заминки хватило. Я кинул взгляд на зеркало, что висело в прихожей. В нем отражалось мое перепуганное лицо и тварь, прижимающая свои когти к моей спине. Я чувствовал своей спиной её костлявые пальцы с когтями. Но не это было самым страшным. Тварь вытянула вторую руку и провела когтем по моей щеке. Половину лица залило кровью. Я понимал что скоро я умру.
Но тут неожиданно в прихожею ворвался мой друг, светя фонариком со своего телефона. Все произошло за миллисекунду. Тварь полоснула по моей спине когтями и буквально испарилась. Я рухнул на пол. Из четырех длинных разрезов струилась алая кровь. К счастью, они были не глубоки, поэтому через минуту кровь остановилась. Тварь не успела нанести смертельную рану. Друг помог обработать мое тело. Свет в доме вновь загорелся. Как я и думал, никакая современная сигнализация не может засечь потустороннее. Но почему Мухтар не подал голос? Я обратился с этим вопросом к другу. Тот побледнел и мы выбежали во двор. Тело собаки было продольно рассечено на несколько кусков. В глазах пса стояла дикая боль и страх. Друг закрыл глаза трупу. На него больно было смотреть. Да и я чувствовал себя паршиво. Пускай мое тело ранят, но что бы из за ошибок, совершенных мною, страдали другие живые существа. Я не хотел такого. Мы закопали труп собаки в близлежащем лесу. Когда мы вернулись в дом, на мой телефон позвонили. Друг, что стоял ближе, ответил на звонок. Лицо его и так грустное от потери друга, искривила гримаса удивления. Он дал телефон мне. На другом конце провода была городская больница. Молодой сообщил мне, что сегодня днём моя мать поступила в реанимацию с многочисленными колото-режущими ранениями, по официальной причине на нее напала стая собак, когда она возвращалась домой с дежурства. Но я сразу понял, чьи когти оставили эти раны. Я повесил трубку и сорвался с места. Черт! Эта тварь не смогла убить меня и принялась за моих близких. Я не мог этого оставить. Если мама умрет… она не умрет, я верю. Тварь все равно вернётся добить её и я должен быть рядом в этот момент. Во мне взыграл юношеский максимализм. Уж лучше моя жизнь чем остальные. Пришло время сыграть в героя.
Друг вызвал мне такси. Хмурый водитель поздоровался со мной и мы отъехали от дома. Я впал в раздумье: как же победить эту тварь? Есть ли у нее осязаемое тело? Я не знал ответа. Между тем такси свернуло с основной трассы, ведущей к городу и устремилась в противоположную сторону от города сторону, углубляясь все дальше в лес. Я, почуяв неладное, спросил у таксиста куда мы направляемся. В ответ он остановился у обочины и обернулся ко мне.
Тут стало понятно, что, похоже, я не доберусь до города. С лица обычного мужчины средних лет на меня смотрели те самые огромные фосфоресцирующие глаза без зрачков. Все произошло за секунду. В руке у существа, бывшего таксистом, блеснул нож, я инстинктивно вскинул руки чтобы защититься, лезвие вошло в ладонь, пробив ее насквозь, на не мигающие глаза таксист брызнула моя кровь. Острая боль пронзила мою правую руку. Я заорал. Понимая, что сейчас тварь зарежет меня как козу, второй рукой схватил руку с ножом, не давая вытащить его из моей плоти. Существо сменило тактику, навалившись всем телом на нож, склоняя его к моей шее. Я сопротивлялся из последних сил, надо было придумать какой то план, иначе смерти не избежать. И за секунду в моей голове родилась тактика. Я перестал сопротивляться и отпустил его руки и выставил вперёд два пальца не раненной руки. Так же я отклонил голову в сторону насколько было возможно. Таксист, вылеченный собственным весом, упал на меня и насладился своими глазами на два моих выставленных пальца. Я почувствовал как вошёл в него. Нож чиркнул по шее и воткнулся в старое сиденье. То, что раньше было таксистом испустило громкий вибрирующий вопль и отпустив нож, грохнулось на переднее сиденье. Я вывалился из машины и кинулся бежать в лес, в сторону, от куда мы приехали. Сзади раздался звук разбитого стекла и я на секунду обернулся. Бывший таксист бился внутри машины, выбивая стела и царапая стены. Он превращался в уже привычную мне тварь. Из окна высунулась когтистая лапа и располосовала дверь машины, высекая кучу искр. Мои шрамы на спине заныли от такого зрелища. На адреналине я припустил бежать ещё быстрее, углубляя в просеку ещё больше. Вой, раздававшийся сзади, неожиданно стал громче и свирепее. Эхом он отразился от стволов деревьев, и казалось, будто весь лес одержим желанием убить маленького человека, бегущего по нему. Стало ясно: тварь начала погоню. Так быстро я бегал лишь раз в своей жизни – когда получил то самое второе место на региональной олимпиаде. Но сейчас моим противником был не обычный человек, а смерть собственной персоной. Я выкладывался на полную. Погоня продолжалась уже пять минут. Тут всплеск адреналина кончился и я чуть не свалился на землю от усталости. Сердечный ритм сбился, телу не хватало кислороду, но я продолжал бежать. Вдруг впереди показался просвет и я выбежал из леса. Меня охватила буря радости, но свирепые вой, раздавшийся уже совсем близко, вернул меня к реальности. Я осознал, что то, что я выбежал на дорогу, ничем не помогло мне. Машины практически не проезжают по ней в это время. Силы окончательно покинули меня, но на остатке я выбежал на середину дороги. Вопль снова разодрал ночную тишину. Только почему то в этот раз он был похож на автомобильный сигнал. В ту же секунду меня озарил яркий свет, а затем последовал сокрушительный удар, что отправил меня в блаженное небытие.
Очнулся я в больнице. Милая медсестра рассказала мне, что ночью меня сбил автомобиль с семьёй одного престарелого врача. У меня была сломана рука, пару ребер и тяжёлое сотрясение головного мозга. От удара у меня остановилось сердце и если бы не первая помощь семьи врача, я бы умер на месте. То, что пациент остался жив – чистой воды чудо. Осознав это, я сразу же спросил о своей матери. Медсестра успокоила меня, сказав, что благодаря своевременному переливанию крови ее жизни ничего не угрожает. Я успокоился. Казалось бы, все ужасы закончились. Но напротив моей кровати висит зеркало. Та тварь ещё жива, хотя, вряд ли к ней применимо это понятие. Ей ничего не мешает прийти за мной этой ночью. Я пишу это, а за окном алеет закат. Но хотелось бы верить, что высшие силы будут благосклонны ко мне и каким то чудом, я все же смогу снова попить газировки.
Автор: Djronimo.
Ночной лес | Страшные истории
Ночной лес
— Привет, Игорь! Что так долго
— Да на работе проблемы. Что ты хотела?
Алиса, моя лучшая подруга, была неформалкой, с какой стороны не посмотри. Постоянно одевалась во все... Показать полностью черное, делала мрачный макияж и водилась со всякой швалью типа сект или наркоманов. Несмотря на это, она была отличным человеком.
Дело в том, что она была еще диггером. Еще в институте мы с ней вметсе блуждали по всяким подвалам и канализациям и, должен признать, мне это нравилось. После окончания учебы я нашел себе работу по специальности, а она так и продолжала проводить время среди наркош. Но я очень скучал по ней, она была отличной девчонкой.
Поэтому с радостью откликнулся на ее просьбу встретится. И захватить фонарик, фотоаппарат и деньги на поезд, тоже.
— Слушай Алиса, я, конечно, понимаю, что все это захватывает, но не лучше ли найти себе работу, как сделал я, и жить себе спокойно.
— Неужели, после всего, что мы пережили, ты можешь так говорить?
— У нас это было только пару раз, так что
— Идиот, я про диггерство говорю, а не секс! Лучше смотри, что я нарыла.
В ее руках была бумажка, явно вырванная из какого-то дневника. Вот, что там было написано:
«30 апреля 20.. года. Село Лаптенки. Антон Андреев.
Не могу поверить, что я добрался до этого дома. Нет, реально, все россказни про то, что место проклято, и что сам дьявол сюда приходить устраивать свои адские пиры (это цитата, между прочим) не очень правдоподобная. Но теперь я верю. Может быть не в дьявола, но во всю эту паранормальную фигню уж точно.
Нас было трое: Димка, я и мой брат. Нам про этот дом в лесу рассказал один дед. И про дьявола и про пропавших людей. По поверью в этом доме жила одна довольно богатая семья. Они устраивали веселые вечеринки, оргии и вообще не отличались особой моралью. Как-то в один из таких вечеров хозяин, в пылу страсти убил любовницу. Причем жестоко. С кишками, кровью и так далее. Вроде бы не дала она ему. Ну и при виде этой сцены он двинулся умом и перебил всех остальных в доме – служанку, дочку, собаку, попугайчика и того придушил. Дело было в советское время, поэтому ответственные граждане сразу вызвали ментов. Те, приехав, здорово наложили в штаны, ибо в доме было три растерзанных человеческих трупа, а еще двое – муж с женой, висели рядышком в прихожей.
С тех пор все началось. Дед уверял нас, что оттуда до сих пор разносятся звуки оргий и загробные крики. Так же он и его собутыльник, вроде как, прибил тварь, которая ползала на четвереньках и не имела лица. А уж пропавших без вести в этом лесу вообще не сосчитаешь.
Короче, нас зацепила эта история. И мы решили туда пойти.
Первым тронулся мой брат. Он ни с того ни с сего начал плакать. Я его давай успокаивать. Пока то да се, обернулся, а Димас-то пропал. Звали мы его долго. В конце концов, решили, что он струсил. Еще дальше в лес зашли, даже пели что-то. Тут я споткнулся. Хрен знает, как я не двинулся умом, но лицо Димаса до сих пор у меня пред глазами. Все в струпьях и с непонятной улыбкой. Братишка опять плакать начал. Тут я и понял что мне копец. Саня с плачем достал из кармана свой ножик, который я подарил ему на день рождения, начал что-то приговаривать о долге перед Димой и неожиданно приложил его к горлу. Я его умолял не делать это, но черррььт яяя не знаююю…
Теепарь я в ддоме и я знаю чтто ыато идемт зам нной. Оно никогдва не останаится»
— Не плохо. Откуда ты взяла эту бумажку?
Алиса явно не хотела отвечать. Ну естественно. С ее-то дружками…
— Мне ее Костя дал.
— Это не тот наркоман, который у тебя деньги просил?
— Нет! Когда ты уже перестанешь издевается над моими друзьями, Игорь? Я такая-же, как и они и раз ты…
— Ты симпатичная девчонка со странностями, а из твоих друзей один я не сектант и не наркоман. Так, что бросай их всех и переходи ко мне жить, я слышал, что тебе негде сейчас жить.
— Давай не сейчас, хорошо? Это наш реальный шанс увидеть что-то новое, понимаешь? Неужели тебе не скучно на своей работе? Кстати, кем ты устроился?
— Помощником менеджера по персоналу, а ты?
— Я в call-центре работаю, но это не важно. Так ты со мной? Отсюда до Лаптенки час езды на поезде. Сегодня пятница. Так-что завтра вечером уже дома будем.
— Ну…
Естественно я согласился. Работа чертовски надоела, никакого экстрима я не испытывал уже 2 года. Да и Алиса меня очень интересовала как девушка. Симпатичное худощавое лицо с рыжеватыми волосами, неплохая фигура, красивые ножки.
У нас были отношения в институте, но тогда мы расстались, оставшись друзьями. А спустя 3 года я пожалел об этом. Надеюсь, я уговорю ее возобновить отношения.
Ехали мы действительно час с чем-то. Вышли на заброшенной станции.
Вокруг ни души. Как это обычно бывает в таких местах, повсюду валялся самый разный мусор. А касса, кажется, уже давно служила бомжам домом.
— Отличное место для отдыха, да Алиса?
— Ага. Не хватает только весёлой компании, клуба и аниматоров с диджеем.
— Думаю, в селе будет и то, и другое, и, сто процентов, третье.
Она улыбнулась. Черт, давно я ее не видел! Уже и забыл, какая у нее улыбка.
— Ты как всегда, Игорь. Ни черта не изменился. Все тот же флегматичный парень.
— А ты все та же неформалка.
Так, с воспоминаниями, мы пошли по пустынной дороге к селу.
Дорога тоже не внушала уважения. Ей явно не часто пользовались. Вся в ямах. Да не хотел бы я здесь на машине ездить. Тем временем, опустился туман. Уже было часов 8 вечера. Мы планировали пойти в лес ночью, как и положено, для усиления эффекта. Экстремальные поездки были нашим коньком. А проверить такую, леденящую кровь записку, обязательно нужно ночью.
Думаете, мы сумасшедшие? А вам, офисному планктону, никогда не хотелось выбраться из кабинетов в ночь и испытать на себе какое-то приключение? Разве вам, студенты, никогда не хотелось пойти в лес с ночевкой или проверить заброшенное здание. Разве, вы школьники, не хотели бы хоть раз почувствовать себя крутыми парнями? Зачем мечтать? Нужно действовать.
Вот и Лаптенки. Полузаброшенное село, где жителей, если и наберется 30, то уже хорошо.
— Раз, два, три, четыре… Четыре дома в которых горит свет. Прекрасно.
— У тебя телефон с собой?
— Да.
— Если вдруг что-то случится, звоним в полицию и бежим к опушке. Джи-пи-эс у меня в телефоне есть, так что не заблудимся.
Идти по туманному селу было довольно неуютно. Мне постоянно казалось, что за нами наблюдают из этих черных окон. Где-то завыла собака. Черт, надеюсь, тут нет диких псов.
В детстве один такой загрыз моего Арамиса – симпатичного трехмесячного щенка. На моих глазах. Крови было море, и я долго плакал. Мне в голову тогда даже пришла мысль про самоубийство. Да что там тогда мне и сейчас иногда приходит такая мысль. Ведь можно просто взять нож, как тот парень с записки и… Нет. Это довольно больно. Думаю, лучше было бы прыгнуть под поезд. Да только тут поезда не часто ходят. Тогда как?
— Игорь! Черт бы тебя побрал! Игорь!
Передо мной стояла Алиса и трясла меня за плечи. За ее спиной был лес.
— Игорь! Ау! Ты еще со мной?
Какого черта!?
Я тут, что спокойно размышляю, как лучше убить себя, не замечая всего остального!?
Под поезд будет лучше всего. Или расшибить себе голову об асфальт. Я так любил его. Я ему должен.
— А? Что такое?
— Ты уже десять минут идешь молча и не отвечаешь на вопросы. По-твоему это смешно?
— Извини, я задумался. Что ты хотела?
— Хорошо ты задумался. Чувственно. Кого вспоминал?
— А что я что-то говорил?
— Да нет же. Но, у тебя такое лицо, будто ты сейчас расплачешься.
— Вспомнил детство. Свою собаку.
Она помолчала и добавила:
— А я отца вспомнила.
— Отца? Я думал, ты его не помнишь.
— Ага. Да только у меня в голове постоянно вертится его имя. Я решила поговорить, но ты не отвечал. Смотрю, а ты скривился и вроде как губами шевелишь.
Мы одновременно посмотрели на лес.
— Ну, нет. Не может быть.
— В записке этот тоже рассказывал, что братишка плакать начал.
Просто лечь на рельсы и ждать.
— Что скажешь? Идем дальше или плюнем на это. Вроде, ты искала подтверждений.
— Ты хочешь идти дальше?
— Мне все равно. У меня тут другая цель.
Она на меня с подозрением посмотрела.
— Какая это «другая»?
— Провести с тобой время.
Ее улыбка придала мне уверенности. В голове прояснилось окончательно. Все-таки она отличная, сексуальная девчонка, которую трахать и трахать.
— Давай проверим все.
Я снял с себя рюкзак.
— Так фотоаппарат есть. Фонарик есть. Презервативы, — она хмыкнула. – Тоже есть. Говоришь, время со мной хочешь провести.
— Да. А это на всякий случай.
— Понятно, все с тобой.
— Я еще аккумуляторы взял.
— Прекрасно. Отлично, двинули.
Все таки она просто прекрасна. И как это я с ней расстался. Тут же не початый край работы.
Сначала нужно ее привязать ее руки. Да, привязать. Потом снять с нее этот топ. И впиться в ее грудь…
Лес был жуткий. Да любой лес ночью жуткий, но этот в особенности. Деревья плавали в тумане и время от времени поскрипывали. Отличное место чтобы сходить с ума. Луна еле пробивала густые кроны и вот этот сумрак давил на меня, как будто я ящики тащил за собой.
— Так ты помощник менеджера? – Алиса щелкнула фотоаппаратом.
— Ага. Неплохая работа. Лучше чем промоутер в магазине.
— Помню, помню. Сколько мы там проработали? Сфотографируй меня, пожалуйста.
— Года два. Со второго по четвертый курс. – Я сделал ее фотографию на фоне большого дуба.
— Да-да, точно. Мы тогда встречались, вроде.
— Да было дело… Нам по тропинке?
— Судя по всему да. Я скучала. Очень сильно.
— Я тоже.
А затем облизать ее лицо. Я этого безумно хочу.
Лес все сгущался.
Шорох за спиной.
— Ты слышала?
— Да. Я думала это ты.
— Нет не я.
Мы всмотрелись в ночь. На мгновение мне показалась, что между кустами промелькнула тень. Я вопросительно посмотрел на Алису.
— Что?
— Там что-то прошло.
— Я ничего не видела. Идем.
Тропинка все сужалась.
Сорвать с нее эти джинсы и насладится видом. О да. Она так возбуждает. Ее испуганное лицо заводит еще больше.
— Слушай, Игорь. А ты случайно не поэтому пошел, что у нас были отношения?
— Нет конечно. Но ты мне очень нравишься.
— Ты мне тоже.
Мы уже полчаса блуждали по лесу. И ощущение того, что за нами следят, не покидало меня. Я пытался отвлечься.
Вот дерево, оно такое высокое и стройное. Очень похоже на Алису. А вот куст. Листья развиваются на ветру, как у Алисы.
А затем снять с нее трусики. Она уже не может кричать. Я затулил ей рот ладонью. Она пытается меня укусить. Дурочка. Меня это еще больше заводит.
— Как ты думаешь, сколько нам еще идти? – Спросила моя спутница.
Внезапно позади нас раздался грубый голос.
— Вы уже пришли.
Это был мужчина. Такого же роста, как и я. У него были светлые волосы и бледное лицо. Все в струпьях. И мужчина улыбался. Безумно улыбался.
— Что решили погулять ночью? Разве вы не слышали, что тут нельзя ходить? Тут люди пропадают.
Его глаза остановились на Алисе.
— О, девочка. Тебе не страшно здесь одной?
— Она здесь не одна, сволочь.
Она сопротивляется. Пытается сжать ноги. Но я сильнее этой хрупкой дурочки. Ну же давай!
— И что ты сделаешь? Защитишь ее?
Его издевательский тон задел меня.
— Ну, давай, ударь меня.
Он поманил меня рукой.
— Давай. Ты всего лишь нытик, да. Шестёрка. Ты ее не защитишь.
Он замахнулся. Я поставил блок и попытался контратаковать. У меня получились.
— О, а у тебя есть яйца. А вдруг я тебе их отрежу?
С этими словами он достал нож и сделал выпад. Я уклонился и осыпал его землей. Он с диким ором закричал и бросился на меня.
— Она моя, сука. МОЯ.
Нож впился мне в живот. Надо же. Это не так больно как кажется. Затем он прошелся по моему горлу. Я ощутил кровь во рту. Она соленая.
Нож продолжал меня кромсать.
Боли нет.
— Я знал, что ты быстро сдашься.
* * *
— Он утверждает, что не делал этого.
Кабинет был просторным. Он принадлежал директору психической лечебницы.
Сейчас в нем находилось двое. Сам директор и врач.
— После того как сознался?
— Редкое сочетание. Шизофрения и раздвоение личности. Есть добрый и веселый парень Игорь. А есть злой и сексуально озабоченный Антон.
Директор снова посмотрел на монитор.
— Запись номер 2. 30.06.20.. Пациент Игорь В. Диагноз – шизофрения и раздвоение личности.
На экране показался парень приятной наружности. Светлые волосы, карие глаза.С нездоровым огоньком.
— Зачем ты это сделал Игорь?
— Я не Игорь.
— Значит сегодня ты Антон?
— Да. Игоря нет, я убил его тогда, в лесу.
— И изнасиловал девушку.
— Она была моя.
— Как ты это сделал?
— У нас были отношения в институте, но тогда мы расстались, оставшись друзьями. А спустя 3 года я пожалел об этом. Я надеялся уговорить ее восстановить отношения или хотя бы поиметь ее раз. Для этого я написал записку про парня, который остался в лесу и умер там в доме. Сочинил историю.
— Про Антона Андреева.
— Да.
— И она согласилась? Ехать с вами ночью?
— Мы раньше часто так гуляли. Думаете, мы сумасшедшие? А вам, никогда не хотелось выбраться из кабинетов в ночь и испытать на себе какое-то приключение? Разве вам, студенты, никогда не хотелось пойти в лес с ночевкой или проверить заброшенное здание. Разве, вы школьники, не хотели бы хоть раз почувствовать себя крутыми парнями и поиметь крутую девчонку? Зачем мечтать? Нужно действовать.
— Зачем вы легли на колею?
— Хотел умереть, что непонятного?
— Вы кого-то потеряли?
Лицо парня вдруг стало менятся. За пару секунд оно стало жалким и на глазах появились слезы.
— Я ненавижу собак. В детстве один такой загрыз моего Арамиса – симпатичного трехмесячного щенка. На моих глазах. Крови было море, и я долго плакал. Мне в голову тогда даже пришла мысль про самоубийство. Да что там тогда мне и сейчас иногда приходит такая мысль. Ведь можно просто взять нож, как тот парень с записки и… Нет. Это довольно больно. Думаю, лучше было бы прыгнуть под поезд. Да только тут поезда не часто ходят. Тогда как? Под поезд будет лучше всего. Или расшибить себе голову об асфальт. Я так любил его. Я ему должен. Просто лечь на рельсы и ждать.
— Расскажите, как вы это сделали с ней.
— Сначала я ее привязал ее руки. Да, привязал. Потом снял с нее этот топ. И впился в ее грудь…А затем облизал ее лицо. Я этого безумно хотел. Снял с нее трусики. Она уже не могла кричать. Я затулил ей рот ладонью. Она пыталась меня укусить. Дурочка. Меня это еще больше заводило. Она сопротивлялась. Пыталась сжать ноги. Но я сильнее этой хрупкой дурочки. Ну же давай!
Парень подскочил с кресла, но его тут же усмирили санитары. Запись закончилась.
— Что с девушкой?
— У нее шок. Она не верит, что это сделал с ней ее друг. Все твердит про другого человека.
— Может он действительно есть, этот другой человек.
— Не знаю. Парень признался во всем и описал все. Описание совпадает с таковым у девушки.
* * *
Далеко в лесу раздался скрип дверей. Еще две жертвы.
— Привет, Игорь! Что так долго
— Да на работе проблемы. Что ты хотела?
Алиса, моя лучшая подруга, была неформалкой, с какой стороны не посмотри. Постоянно одевалась во все... Показать полностью черное, делала мрачный макияж и водилась со всякой швалью типа сект или наркоманов. Несмотря на это, она была отличным человеком.
Дело в том, что она была еще диггером. Еще в институте мы с ней вметсе блуждали по всяким подвалам и канализациям и, должен признать, мне это нравилось. После окончания учебы я нашел себе работу по специальности, а она так и продолжала проводить время среди наркош. Но я очень скучал по ней, она была отличной девчонкой.
Поэтому с радостью откликнулся на ее просьбу встретится. И захватить фонарик, фотоаппарат и деньги на поезд, тоже.
— Слушай Алиса, я, конечно, понимаю, что все это захватывает, но не лучше ли найти себе работу, как сделал я, и жить себе спокойно.
— Неужели, после всего, что мы пережили, ты можешь так говорить?
— У нас это было только пару раз, так что
— Идиот, я про диггерство говорю, а не секс! Лучше смотри, что я нарыла.
В ее руках была бумажка, явно вырванная из какого-то дневника. Вот, что там было написано:
«30 апреля 20.. года. Село Лаптенки. Антон Андреев.
Не могу поверить, что я добрался до этого дома. Нет, реально, все россказни про то, что место проклято, и что сам дьявол сюда приходить устраивать свои адские пиры (это цитата, между прочим) не очень правдоподобная. Но теперь я верю. Может быть не в дьявола, но во всю эту паранормальную фигню уж точно.
Нас было трое: Димка, я и мой брат. Нам про этот дом в лесу рассказал один дед. И про дьявола и про пропавших людей. По поверью в этом доме жила одна довольно богатая семья. Они устраивали веселые вечеринки, оргии и вообще не отличались особой моралью. Как-то в один из таких вечеров хозяин, в пылу страсти убил любовницу. Причем жестоко. С кишками, кровью и так далее. Вроде бы не дала она ему. Ну и при виде этой сцены он двинулся умом и перебил всех остальных в доме – служанку, дочку, собаку, попугайчика и того придушил. Дело было в советское время, поэтому ответственные граждане сразу вызвали ментов. Те, приехав, здорово наложили в штаны, ибо в доме было три растерзанных человеческих трупа, а еще двое – муж с женой, висели рядышком в прихожей.
С тех пор все началось. Дед уверял нас, что оттуда до сих пор разносятся звуки оргий и загробные крики. Так же он и его собутыльник, вроде как, прибил тварь, которая ползала на четвереньках и не имела лица. А уж пропавших без вести в этом лесу вообще не сосчитаешь.
Короче, нас зацепила эта история. И мы решили туда пойти.
Первым тронулся мой брат. Он ни с того ни с сего начал плакать. Я его давай успокаивать. Пока то да се, обернулся, а Димас-то пропал. Звали мы его долго. В конце концов, решили, что он струсил. Еще дальше в лес зашли, даже пели что-то. Тут я споткнулся. Хрен знает, как я не двинулся умом, но лицо Димаса до сих пор у меня пред глазами. Все в струпьях и с непонятной улыбкой. Братишка опять плакать начал. Тут я и понял что мне копец. Саня с плачем достал из кармана свой ножик, который я подарил ему на день рождения, начал что-то приговаривать о долге перед Димой и неожиданно приложил его к горлу. Я его умолял не делать это, но черррььт яяя не знаююю…
Теепарь я в ддоме и я знаю чтто ыато идемт зам нной. Оно никогдва не останаится»
— Не плохо. Откуда ты взяла эту бумажку?
Алиса явно не хотела отвечать. Ну естественно. С ее-то дружками…
— Мне ее Костя дал.
— Это не тот наркоман, который у тебя деньги просил?
— Нет! Когда ты уже перестанешь издевается над моими друзьями, Игорь? Я такая-же, как и они и раз ты…
— Ты симпатичная девчонка со странностями, а из твоих друзей один я не сектант и не наркоман. Так, что бросай их всех и переходи ко мне жить, я слышал, что тебе негде сейчас жить.
— Давай не сейчас, хорошо? Это наш реальный шанс увидеть что-то новое, понимаешь? Неужели тебе не скучно на своей работе? Кстати, кем ты устроился?
— Помощником менеджера по персоналу, а ты?
— Я в call-центре работаю, но это не важно. Так ты со мной? Отсюда до Лаптенки час езды на поезде. Сегодня пятница. Так-что завтра вечером уже дома будем.
— Ну…
Естественно я согласился. Работа чертовски надоела, никакого экстрима я не испытывал уже 2 года. Да и Алиса меня очень интересовала как девушка. Симпатичное худощавое лицо с рыжеватыми волосами, неплохая фигура, красивые ножки.
У нас были отношения в институте, но тогда мы расстались, оставшись друзьями. А спустя 3 года я пожалел об этом. Надеюсь, я уговорю ее возобновить отношения.
Ехали мы действительно час с чем-то. Вышли на заброшенной станции.
Вокруг ни души. Как это обычно бывает в таких местах, повсюду валялся самый разный мусор. А касса, кажется, уже давно служила бомжам домом.
— Отличное место для отдыха, да Алиса?
— Ага. Не хватает только весёлой компании, клуба и аниматоров с диджеем.
— Думаю, в селе будет и то, и другое, и, сто процентов, третье.
Она улыбнулась. Черт, давно я ее не видел! Уже и забыл, какая у нее улыбка.
— Ты как всегда, Игорь. Ни черта не изменился. Все тот же флегматичный парень.
— А ты все та же неформалка.
Так, с воспоминаниями, мы пошли по пустынной дороге к селу.
Дорога тоже не внушала уважения. Ей явно не часто пользовались. Вся в ямах. Да не хотел бы я здесь на машине ездить. Тем временем, опустился туман. Уже было часов 8 вечера. Мы планировали пойти в лес ночью, как и положено, для усиления эффекта. Экстремальные поездки были нашим коньком. А проверить такую, леденящую кровь записку, обязательно нужно ночью.
Думаете, мы сумасшедшие? А вам, офисному планктону, никогда не хотелось выбраться из кабинетов в ночь и испытать на себе какое-то приключение? Разве вам, студенты, никогда не хотелось пойти в лес с ночевкой или проверить заброшенное здание. Разве, вы школьники, не хотели бы хоть раз почувствовать себя крутыми парнями? Зачем мечтать? Нужно действовать.
Вот и Лаптенки. Полузаброшенное село, где жителей, если и наберется 30, то уже хорошо.
— Раз, два, три, четыре… Четыре дома в которых горит свет. Прекрасно.
— У тебя телефон с собой?
— Да.
— Если вдруг что-то случится, звоним в полицию и бежим к опушке. Джи-пи-эс у меня в телефоне есть, так что не заблудимся.
Идти по туманному селу было довольно неуютно. Мне постоянно казалось, что за нами наблюдают из этих черных окон. Где-то завыла собака. Черт, надеюсь, тут нет диких псов.
В детстве один такой загрыз моего Арамиса – симпатичного трехмесячного щенка. На моих глазах. Крови было море, и я долго плакал. Мне в голову тогда даже пришла мысль про самоубийство. Да что там тогда мне и сейчас иногда приходит такая мысль. Ведь можно просто взять нож, как тот парень с записки и… Нет. Это довольно больно. Думаю, лучше было бы прыгнуть под поезд. Да только тут поезда не часто ходят. Тогда как?
— Игорь! Черт бы тебя побрал! Игорь!
Передо мной стояла Алиса и трясла меня за плечи. За ее спиной был лес.
— Игорь! Ау! Ты еще со мной?
Какого черта!?
Я тут, что спокойно размышляю, как лучше убить себя, не замечая всего остального!?
Под поезд будет лучше всего. Или расшибить себе голову об асфальт. Я так любил его. Я ему должен.
— А? Что такое?
— Ты уже десять минут идешь молча и не отвечаешь на вопросы. По-твоему это смешно?
— Извини, я задумался. Что ты хотела?
— Хорошо ты задумался. Чувственно. Кого вспоминал?
— А что я что-то говорил?
— Да нет же. Но, у тебя такое лицо, будто ты сейчас расплачешься.
— Вспомнил детство. Свою собаку.
Она помолчала и добавила:
— А я отца вспомнила.
— Отца? Я думал, ты его не помнишь.
— Ага. Да только у меня в голове постоянно вертится его имя. Я решила поговорить, но ты не отвечал. Смотрю, а ты скривился и вроде как губами шевелишь.
Мы одновременно посмотрели на лес.
— Ну, нет. Не может быть.
— В записке этот тоже рассказывал, что братишка плакать начал.
Просто лечь на рельсы и ждать.
— Что скажешь? Идем дальше или плюнем на это. Вроде, ты искала подтверждений.
— Ты хочешь идти дальше?
— Мне все равно. У меня тут другая цель.
Она на меня с подозрением посмотрела.
— Какая это «другая»?
— Провести с тобой время.
Ее улыбка придала мне уверенности. В голове прояснилось окончательно. Все-таки она отличная, сексуальная девчонка, которую трахать и трахать.
— Давай проверим все.
Я снял с себя рюкзак.
— Так фотоаппарат есть. Фонарик есть. Презервативы, — она хмыкнула. – Тоже есть. Говоришь, время со мной хочешь провести.
— Да. А это на всякий случай.
— Понятно, все с тобой.
— Я еще аккумуляторы взял.
— Прекрасно. Отлично, двинули.
Все таки она просто прекрасна. И как это я с ней расстался. Тут же не початый край работы.
Сначала нужно ее привязать ее руки. Да, привязать. Потом снять с нее этот топ. И впиться в ее грудь…
Лес был жуткий. Да любой лес ночью жуткий, но этот в особенности. Деревья плавали в тумане и время от времени поскрипывали. Отличное место чтобы сходить с ума. Луна еле пробивала густые кроны и вот этот сумрак давил на меня, как будто я ящики тащил за собой.
— Так ты помощник менеджера? – Алиса щелкнула фотоаппаратом.
— Ага. Неплохая работа. Лучше чем промоутер в магазине.
— Помню, помню. Сколько мы там проработали? Сфотографируй меня, пожалуйста.
— Года два. Со второго по четвертый курс. – Я сделал ее фотографию на фоне большого дуба.
— Да-да, точно. Мы тогда встречались, вроде.
— Да было дело… Нам по тропинке?
— Судя по всему да. Я скучала. Очень сильно.
— Я тоже.
А затем облизать ее лицо. Я этого безумно хочу.
Лес все сгущался.
Шорох за спиной.
— Ты слышала?
— Да. Я думала это ты.
— Нет не я.
Мы всмотрелись в ночь. На мгновение мне показалась, что между кустами промелькнула тень. Я вопросительно посмотрел на Алису.
— Что?
— Там что-то прошло.
— Я ничего не видела. Идем.
Тропинка все сужалась.
Сорвать с нее эти джинсы и насладится видом. О да. Она так возбуждает. Ее испуганное лицо заводит еще больше.
— Слушай, Игорь. А ты случайно не поэтому пошел, что у нас были отношения?
— Нет конечно. Но ты мне очень нравишься.
— Ты мне тоже.
Мы уже полчаса блуждали по лесу. И ощущение того, что за нами следят, не покидало меня. Я пытался отвлечься.
Вот дерево, оно такое высокое и стройное. Очень похоже на Алису. А вот куст. Листья развиваются на ветру, как у Алисы.
А затем снять с нее трусики. Она уже не может кричать. Я затулил ей рот ладонью. Она пытается меня укусить. Дурочка. Меня это еще больше заводит.
— Как ты думаешь, сколько нам еще идти? – Спросила моя спутница.
Внезапно позади нас раздался грубый голос.
— Вы уже пришли.
Это был мужчина. Такого же роста, как и я. У него были светлые волосы и бледное лицо. Все в струпьях. И мужчина улыбался. Безумно улыбался.
— Что решили погулять ночью? Разве вы не слышали, что тут нельзя ходить? Тут люди пропадают.
Его глаза остановились на Алисе.
— О, девочка. Тебе не страшно здесь одной?
— Она здесь не одна, сволочь.
Она сопротивляется. Пытается сжать ноги. Но я сильнее этой хрупкой дурочки. Ну же давай!
— И что ты сделаешь? Защитишь ее?
Его издевательский тон задел меня.
— Ну, давай, ударь меня.
Он поманил меня рукой.
— Давай. Ты всего лишь нытик, да. Шестёрка. Ты ее не защитишь.
Он замахнулся. Я поставил блок и попытался контратаковать. У меня получились.
— О, а у тебя есть яйца. А вдруг я тебе их отрежу?
С этими словами он достал нож и сделал выпад. Я уклонился и осыпал его землей. Он с диким ором закричал и бросился на меня.
— Она моя, сука. МОЯ.
Нож впился мне в живот. Надо же. Это не так больно как кажется. Затем он прошелся по моему горлу. Я ощутил кровь во рту. Она соленая.
Нож продолжал меня кромсать.
Боли нет.
— Я знал, что ты быстро сдашься.
* * *
— Он утверждает, что не делал этого.
Кабинет был просторным. Он принадлежал директору психической лечебницы.
Сейчас в нем находилось двое. Сам директор и врач.
— После того как сознался?
— Редкое сочетание. Шизофрения и раздвоение личности. Есть добрый и веселый парень Игорь. А есть злой и сексуально озабоченный Антон.
Директор снова посмотрел на монитор.
— Запись номер 2. 30.06.20.. Пациент Игорь В. Диагноз – шизофрения и раздвоение личности.
На экране показался парень приятной наружности. Светлые волосы, карие глаза.С нездоровым огоньком.
— Зачем ты это сделал Игорь?
— Я не Игорь.
— Значит сегодня ты Антон?
— Да. Игоря нет, я убил его тогда, в лесу.
— И изнасиловал девушку.
— Она была моя.
— Как ты это сделал?
— У нас были отношения в институте, но тогда мы расстались, оставшись друзьями. А спустя 3 года я пожалел об этом. Я надеялся уговорить ее восстановить отношения или хотя бы поиметь ее раз. Для этого я написал записку про парня, который остался в лесу и умер там в доме. Сочинил историю.
— Про Антона Андреева.
— Да.
— И она согласилась? Ехать с вами ночью?
— Мы раньше часто так гуляли. Думаете, мы сумасшедшие? А вам, никогда не хотелось выбраться из кабинетов в ночь и испытать на себе какое-то приключение? Разве вам, студенты, никогда не хотелось пойти в лес с ночевкой или проверить заброшенное здание. Разве, вы школьники, не хотели бы хоть раз почувствовать себя крутыми парнями и поиметь крутую девчонку? Зачем мечтать? Нужно действовать.
— Зачем вы легли на колею?
— Хотел умереть, что непонятного?
— Вы кого-то потеряли?
Лицо парня вдруг стало менятся. За пару секунд оно стало жалким и на глазах появились слезы.
— Я ненавижу собак. В детстве один такой загрыз моего Арамиса – симпатичного трехмесячного щенка. На моих глазах. Крови было море, и я долго плакал. Мне в голову тогда даже пришла мысль про самоубийство. Да что там тогда мне и сейчас иногда приходит такая мысль. Ведь можно просто взять нож, как тот парень с записки и… Нет. Это довольно больно. Думаю, лучше было бы прыгнуть под поезд. Да только тут поезда не часто ходят. Тогда как? Под поезд будет лучше всего. Или расшибить себе голову об асфальт. Я так любил его. Я ему должен. Просто лечь на рельсы и ждать.
— Расскажите, как вы это сделали с ней.
— Сначала я ее привязал ее руки. Да, привязал. Потом снял с нее этот топ. И впился в ее грудь…А затем облизал ее лицо. Я этого безумно хотел. Снял с нее трусики. Она уже не могла кричать. Я затулил ей рот ладонью. Она пыталась меня укусить. Дурочка. Меня это еще больше заводило. Она сопротивлялась. Пыталась сжать ноги. Но я сильнее этой хрупкой дурочки. Ну же давай!
Парень подскочил с кресла, но его тут же усмирили санитары. Запись закончилась.
— Что с девушкой?
— У нее шок. Она не верит, что это сделал с ней ее друг. Все твердит про другого человека.
— Может он действительно есть, этот другой человек.
— Не знаю. Парень признался во всем и описал все. Описание совпадает с таковым у девушки.
* * *
Далеко в лесу раздался скрип дверей. Еще две жертвы.
Недостроенный санаторий | Страшные истории
Недостроенный санаторий
Все это произошло совсем недавно, в двадцатых числах июня. С мая по октябрь я живу на даче, благо до института ездить удобно. Как-то вечером я обнаружил, что докуриваю... Показать полностью последнюю сигарету из последней пачки в блоке. Просидеть без никотина до утра было бы чересчур, однако, время было уже около 11 и магазинчик в поселке уже не работал, с соседями отношений не поддерживаю и идти за сигаретами к ним не хотелось. Поэтому, я выкатил свой старенький велосипед и покатил к круглосуточному магазину у трассы. Несмотря на то, что до ДС от моих дач каких-то километров 25-30, и все уже давно позастроенно нахуй, короткая дорога, годная только для велосипеда и пешеходов, проходит вдоль речки, через какие-то поля, окраины поселков, лесок и даже недостроенный то ли санаторий, то ли детский лагерь. Около магазина обнаружилась компания знакомых с детства людей, которые находились в нетрезвом состоянии, постояв и пропустив пару бутылок пива, я отказался от похода на местную дискотэку и покатил домой. Торчал я там около часа, поэтому, обратно я ехал в относительной темноте, в середине июне, по-моему до конца в принципе не темнеет. Я проезжал через недостроенный санаторий, когда у моего велосипеда соскочила цепь. Смачно выругавшись я стал ставить ее на место. Решил покурить и тут заметил в окне одного из корпусов силуэт человека. А надо сказать, что этот санаторий планировали весьма грандиозно, и сейчас там расположены около десяти построек двух-трех этажей в высоту, покрытых облупленной белой краской. Здоров, мужик — проорал я, ничего удивительного в силуэте не было, ибо в этом месте часто бухали компании, как местных, так и дачников. Но он ничего не ответил. Ну и хуй с тобой, алкаш сраный. Отвернувшись в другую сторону я немного охуел, в окне другого корпуса маячил еще один силуэт, при этом шума, характерного для пьянок не было. Но по настоящему откладывать кирпичи я начал, обернувшись к первому корпусу, помимо моего старого знакомого, появились еще две схожие фигуры, причем одна в другом конце здания от первой, а вторая на другом этаже. Осмотревшись кругом я заметил что в каждом здании маячат по одному, два силуэта. Я заставил себя не смотреть по сторонам, трясущимися руками я начал надевать цепь, при это бубня себе под нос смесь из коротеньких молитв и нецензурных слов. Продолжая пялиться в землю я устранил неполадку, сел на велосипед и поехал. Однако мое ебанное любопытство победило страх. Я оглянулся. В каждом сраном оконном проеме, каждой сраной двери маячили силуэты, от строений медленно наползал туман, но что еще хуже в тумане они тоже были. Они, непонятные размытые силуэты, напоминающие сильно истощенного человека, чьи детали невозможно отчетливо разглядеть. Дорогу домой я плохо, только одна мысль лезла в голову. Что если бы туман дополз до меня?
Все это произошло совсем недавно, в двадцатых числах июня. С мая по октябрь я живу на даче, благо до института ездить удобно. Как-то вечером я обнаружил, что докуриваю... Показать полностью последнюю сигарету из последней пачки в блоке. Просидеть без никотина до утра было бы чересчур, однако, время было уже около 11 и магазинчик в поселке уже не работал, с соседями отношений не поддерживаю и идти за сигаретами к ним не хотелось. Поэтому, я выкатил свой старенький велосипед и покатил к круглосуточному магазину у трассы. Несмотря на то, что до ДС от моих дач каких-то километров 25-30, и все уже давно позастроенно нахуй, короткая дорога, годная только для велосипеда и пешеходов, проходит вдоль речки, через какие-то поля, окраины поселков, лесок и даже недостроенный то ли санаторий, то ли детский лагерь. Около магазина обнаружилась компания знакомых с детства людей, которые находились в нетрезвом состоянии, постояв и пропустив пару бутылок пива, я отказался от похода на местную дискотэку и покатил домой. Торчал я там около часа, поэтому, обратно я ехал в относительной темноте, в середине июне, по-моему до конца в принципе не темнеет. Я проезжал через недостроенный санаторий, когда у моего велосипеда соскочила цепь. Смачно выругавшись я стал ставить ее на место. Решил покурить и тут заметил в окне одного из корпусов силуэт человека. А надо сказать, что этот санаторий планировали весьма грандиозно, и сейчас там расположены около десяти построек двух-трех этажей в высоту, покрытых облупленной белой краской. Здоров, мужик — проорал я, ничего удивительного в силуэте не было, ибо в этом месте часто бухали компании, как местных, так и дачников. Но он ничего не ответил. Ну и хуй с тобой, алкаш сраный. Отвернувшись в другую сторону я немного охуел, в окне другого корпуса маячил еще один силуэт, при этом шума, характерного для пьянок не было. Но по настоящему откладывать кирпичи я начал, обернувшись к первому корпусу, помимо моего старого знакомого, появились еще две схожие фигуры, причем одна в другом конце здания от первой, а вторая на другом этаже. Осмотревшись кругом я заметил что в каждом здании маячат по одному, два силуэта. Я заставил себя не смотреть по сторонам, трясущимися руками я начал надевать цепь, при это бубня себе под нос смесь из коротеньких молитв и нецензурных слов. Продолжая пялиться в землю я устранил неполадку, сел на велосипед и поехал. Однако мое ебанное любопытство победило страх. Я оглянулся. В каждом сраном оконном проеме, каждой сраной двери маячили силуэты, от строений медленно наползал туман, но что еще хуже в тумане они тоже были. Они, непонятные размытые силуэты, напоминающие сильно истощенного человека, чьи детали невозможно отчетливо разглядеть. Дорогу домой я плохо, только одна мысль лезла в голову. Что если бы туман дополз до меня?
Давай поцелуемся? | Страшные истории
Давай поцелуемся?
Она вздорной была, конечно. То норовила мазнуть корректором, то скромно читала книжку. Темноволосая, с подтаявшими голубыми глазами. Её Настя Снегирёва звали, как-то бе... Показать полностьюз вызова, по-простому, так, что я не мог не влюбиться.
Новенькая пришла в начале десятого класса, когда не знаешь, как дотянуть до выпуска, и потому маешься от безделья. У доски застенчиво сомкнула руки высокая стройная девушка. Иногда она поправляла выбившуюся прядку и бросала немного испуганный взгляд. Лицо её отливало той беззащитной бледностью, которую немедленно хочется согреть шуткой или вином. Нижнюю губу сжимал раздвоенный шрам — крохотный птичкин след. А глаза… о, они, повторю, были подтаявшими, словно в них долго креп, а потом разошёлся лёд, серое половодье затопило радужку и вот-вот окропит ресницы.
Естественно, одноклассницы Настю Снегирёву невзлюбили.
С неделю они приглядывались, о чём-то шептались, а затем стали подтрунивать над Снегирюхой, будто эта жирная исковерканная фамилия шла тоненькой лучистой Настеньке. Пацаны в травлю не вмешивались — в те далёкие времена волочиться было принято лишь за сисястыми, а ценить застенчивую болезненную красоту считалось постыдным. Хотя все ценили. Просто боялись в этом признаться.
А потом, когда травля дошла до пенала и лёгких толчков, Настя пришла в класс выпрямлено, без прежней зажатости. Я тогда впервые увидел, что у неё пусть тайная, но красивая грудь. В ответ на ехидное приветствие Настя обернулась и влепила хлёсткую пощёчину. Обидчица с такой силой влетела в висящую на стене географическую карту, что оставила на ней отпечаток новой страны.
Естественно, забили стрелу. Позвали авторитетных гопниц из техникума, чтобы те разъяснили за жизнь. Это уже не были те жутковатые стрелки прошлых лет, о которых рассказывали взросляки, а просто подобие, чтоб как у уважаемых людей. На них было больше истерик, чем крови. Наш маленький городок только начинал отходить от понятий и, как всякое расставание, преувеличено нервно переживал разрыв. Но я всё же волновался за Настю. Та пощёчина прозвучала от безысходности, и долгий качающий разговор с дракой хрупкая девушка бы не вывезла.
Я даже пробился в группу поддержки, чтобы при случае с криком всех растащить: «Хватит, она своё получила!» Мне было заранее стыдно за это «она своё получила», но я, хоть и слыл вполне уважаемым пацаном, достаточным авторитетом всё же не обладал. Защитить Снегирёву я мог лишь так.
Когда все уже собрались в подчёркнуто серьёзный кружок, на окраине пустыря показалась высокая фигура. Настя безразлично подошла к обидчицам, главная из которых начала что-то предъявлять. «Наши пацаны», «шлюха», «за тебя есть прогон»… в общем, полный набор зависти, неуверенностей и обид. Настя слушала прямо, совсем без страха. Я не узнавал ту девушку, что скромно потупилась у доски. Глаза её замерли, остановились. Ветер не трепал тёмные волосы, словно они были тяжелы для него. Кожа оставалась бледна.
— Так вот, девочка, слушай сюда…
Не дослушав, Настя вмазала кулаком. И ещё, чтобы обхватили лицо. Тогда Настя цапнула девку за патлы, намотала их на руку и смачно впечатала в осеннюю грязь. Пустырь огласило подвывающее обещание: «Убью-ю-ю, суууу-уу-ка-а!». Но никто не убил. Ни одноклассницы, озабоченно склонившиеся над зачинщицей, ни гопницы, которые одобрительно всему покивали.
А я стоял как дурак, не зная, что и сказать.
На следующий день Настя робко скользнула за парту, где стала читать какую-то книгу. Больше новенькую не трогали, хотя Снегирёва всё равно пугливо посматривала по сторонам. Закушенную губу разделял белый шрамик. Выглядела девушка столь трепетно, что я наконец-то решился:
— Привет, хочешь сегодня погулять?
Ответ был краток и однозначен:
— Не хочу.
Меня это покоробило. Видать, Настя решила, что я из числа тех романтичных персон, которые двигаются на районе и долбят плюхи под гундосый речитатив. Напротив, у меня было собственное увлечение. Я любил наблюдать за птицами. В нашей средней полосе я мог различить до пятидесяти видов. Немного, конечно, но, если учесть, что дальше родной области я ещё не бывал, результат был вполне приличным. Ни в каких орнитологических обществах я не состоял: учился сам, по книгам, пользуясь военным отцовским монокуляром. А тут эта Снегирёва… такое совпадение я пропустить не мог.
— Что читаешь? — попытался оправдаться я.
Настя скосила взгляд и неохотно показала обложку.
— Му-ра-ка-ми, — по слогам протянул я, надеясь вспомнить о таком писателе или хотя бы придумать смешную рифму. В памяти медленно всплывал образ: книжный, я тщетно ищу новый орнитологический справочник, и на глаза попадается странная обложка — из рупора граммофона торчит накрашенный как проститут зелёный дятел.
— А ты читала у него эту… про птицу, в общем.
— Хроники заводной птицы?
— Да! Там ещё дятел на обложке. Кстати, ты знала, что дятлы долбят по дереву, чтобы переговариваться? У каждого свой ритм, которым они обозначают границы участков. Они ведь очень территориальны… ну… дятлы эти.
Настя прячет серо-голубые глаза. Я впервые вижу её так близко — истончённую, с мелованной кожей. На шее бьётся виноватая жилка. И волосы густые, путанные — гнездо, а не волосы, и руки бы туда запустить… Я вспомнил, как безжалостно Настя схватила соперницу и швырнула в грязь.
А сейчас вот застенчива.
— А эту ты у него читал? — Настя показывает название.
— Мой любимый Sputnik… не, ещё не видел в книжном.
Ну это чтоб она удивилась: о, ты в книжный ходишь? Покажешь, где он?
— Ясно, — и под смешки одноклассников Настя вернулась к чтению.
Поражение лишь раззадорило. Настя была не похожа ни на расписных школьных красавиц, ни на тихонь. А особенно она была непохожа на тех, кто был не как все. Я думал, она вольётся в компашку нефорш, где, приняв скорбный вид, будет обсуждать гривачей и восточные мультики, а она осталась сама по себе, будто её вообще ничего не интересовало. Даже этот её Мураками не менялся — Снегирёва всегда читала одну и ту же книгу. Сначала я думал, что это какая-то поза или хотя бы защита от окружающих, но Настя читала книгу внимательно, не притворяясь. Странностей добавляло и то, что иногда Настя приходила взбалмошная, не то, чтобы словоохотливая, а просто другая. Опять выпрямившись сидела, могла без спроса выйти к доске, хлестнуть взглядом и часто хватала за руки самых хулиганистых старшаков, и те стояли, не смея пошевелиться. Настя что-то шептала им, а я ревновал, ревновал, ревновал.
Видимо, Снегирёва была психической. Очень всё походило на раздвоение личности, хотя обе они отшивали мои подкаты до обидного одинаково.
Я не сдавался. В классном журнале я подсмотрел адрес Снегирёвой. Она жила в длинном девятиэтажном доме на набережной — пожалуй, самом крутом в нашем захолустье. Домофоны тогда ещё толком не появились, поэтому я без труда отомкнул кодовый замок. На девятом этаже — ещё и лучший вид в городе — я сразу, без колебаний, позвонил.
На удивление, мне открыли. Даже без щёлки, бесстрашно распахнув дверь до конца.
— Чего тебе? — спросила Настя.
В старенькой домашней одежде, почти пижаме, растрёпанная, она казалась очнувшимся ото сна воробушком.
— Да вот, я это. Книгу тебе принёс. Помнишь о заводной птице говорили? Вот, в общем.
— Ааа… — Настя повертела в руках подарок, — Знаешь, я не люблю Мураками.
— А что любишь?
— Ничего, — пожала она плечами.
В кухне кто-то сгрузил кастрюли, и в коридоре появилась приятного вида женщина. Я сразу признал Настину маму.
— А уверяла, что ни с кем не общаешься! Заходите, молодой человек. Ну заходите же! Я вчера торт пекла!
После краткого знакомства я кое-как вырвался в подъезд. Из кухни донеслось раздосадованное:
— Настя, не хочешь дома, так сходи погуляй! Ну чего мы тогда в новую школу пошли?.. Хватит в комнате чахнуть! Такой парень к тебе пришёл!
— Ма-а-ам, ну не хочу я.
— Не хочу, не хочу…! Что с тобой случилось вообще? И ведь укорить некем! Надо было тебе сестрёнку родить. Молодой человек, вы не слушайте её. Берите в охапку и на улицу!
Пунцовея, я показал кофр с монокуляром:
— Пойдём на набережную птиц порассматриваем.
Настя ничего не отвечала, лишь пусто смотрела мимо меня, за плечо.
— В общем, жду тебя внизу. На качельке.
Она не вышла ни через полчаса, ни через час. От скуки я созерцал голубей, косивших воспалёнными красными глазками. С удивлением приметил полевого воробья — редкого гостя в городе, где ему нужно соперничать с домовыми собратьями. Полевик был совсем чужак, даже без стайки, всё прыгал и высматривал что-то из-под коричневого берета.
Устав ждать, я побрёл на набережную. Солнце садилось за реку. Из птиц были только неинтересные утки. Толстые и прикормленные, в тёплые зимы они ленились улетать и часто вмерзали в лёд. В крошечном парке гулял народ. У главного городского аттракциона — старого колеса обозрения — меня осенило. Я тут же рванул к кассе.
Когда кабинка со скрипом доползла до вершины, я нацелил монокуляр на окна Настиного дома. Последние этажи как раз выглядывали над золочёной рощицей. Навестись было сложно: дрожали руки, окна разбрызгивали молнии. Я знал расположение лишь примерно, но, по счастью, сразу увидел её — залитая кипенным светом, у распахнутого окна, за которое ветер бросал спутанные волосы, стояла Настя Снегирёва. Волосы горели червонным огнём, руки разведены для полёта. Моя любимая, размером со спичечный коробок, встречала закат, а я подсматривал за ней с вершины ржавого аттракциона.
Колесо двинулось, изображение скакнуло, и я стал опускаться вниз, в ещё один тусклый вечер.
* * *
Я вновь и вновь поднимался над городом, но Насти больше не видел. Конечно, я мог наблюдать за домом и с улицы, но тогда бы меня заметили. Позиция на вершине колеса казалась не подглядыванием даже, а именно наблюдением, тем натуралистским азартом, с которым ожидаешь появление редкой птицы.
А потом я встретил Настю на набережной. Почти в темноте, после моего ежевечернего подъёма. Я уже был готов лепетать, что просто наблюдаю за птицами, но Снегирёва лишь безучастно кивнула и пошла дальше. Одета она была очень тепло, в несколько, как казалось, штанов и меховую шапку.
— Ты это куда? На Северный полюс?
— А это далеко?
— Порядком. Так ты куда?
— Просто гуляю.
— Я с тобой.
— Как хочешь.
Мы слонялись по набережной до фонарей. Настя молчала, а я боялся её вспугнуть. Мучительно придумывалась тема для разговора, но на ум не шло ничего кроме щебечущего как канарейка Мураками. Когда стало совсем поздно и мне уже надо было домой, я невинно поинтересовался:
— А ты долго ещё гулять планируешь?
— До утра, — ответила Настя.
— В смысле?
— В прямом.
— Ааа… с мамой поссорилась? Так давай вернёмся, я замолвлю словечко.
— Да нет… ты… Не надо. Ничего не надо.
Я думал, сейчас она закричит, треснет тонкий ледок в глазах, и меня сметёт, но Настя закончила говорить тихо, совсем погасши.
— Ты точно до утра собралась?
— Точно.
— Тогда пойдём. Сюда всё равно алкашня подвалит.
Из закутков уже доносились нехитрые мелодии первых телефонов. Кто-то глыкал и реготал.
Осмелев, я взял Настю за руку и повёл дальше, к реке. Девушка не сопротивлялась, но сквозь перчатку я чувствовал напряжённые пальцы. Начались прибрежные заросли. Когда река стала громче города, я вытащил из-под груды ивняка деревянный настил. Проволок, плюхнул на мелководье. Затем бросил второй.
— Дальше там по колено, но я тебя пронесу.
Мне казалось, что вот сейчас-то Настя заорёт — ты совсем идиот что ли!? — и скроется в тальнике, но она покорно дала взять себя на руки и перенести через глубину. И не такой уж лёгкой она оказалась — нет, приятно тяжёлой и мягкой.
— Тут ямы просто намыло, можно провалиться, — оправдывался я, обуваясь, — поэтому сколотил вот…
Мы стояли на небольшом островке, который занимал лиственный лесок. Когда-то он был частью берега, но вода проточила русло, отделив остров от горожан. Это пошло ему только на пользу — трава почти зарастила кострища и поглотила шприцы. Берёзы понемногу чахли, но в сердце островка всё ещё возвышалось старое кряжистое дерево, растроивающееся посредине. Я помог Насте забраться, и мы удобно устроились в расщелине.
– Вот, в общем, — с гордостью сказал я, — сюда можно приходить, если хочешь одна побыть. Или достал кто.
— Хорошее место, — ответила Настя. И как щедрость добавила, — правда хорошее.
— У меня булка есть. Будешь?
Она съела половину. Потом мы сидели в изгибе, который уютно поджимал нас друг к другу. Я набрал листьев, которыми запорошил убежище, и мы нагревали его теплом наших тел. Пахло рекой. Качался лес, ветер сметал облака. Я рассматривал непослушные волосы, олуненные глаза. Видел хлебную крошку, приставшую к шраму. Чувствовал, как в моё плечо упирается её плечо. И было так хорошо, что не хотелось большего.
— Зря ты так ко мне, — неожиданно произнесла Настя.
— В смысле? И как это — так?
Девушка задумчиво провела рукой по коре:
— Нам кажется, что мы выбираем одну дорогу и идём только по ней, иногда грустя о второй. Так вот — нет, мы всегда идём по обеим. И чем больше на нашем пути развилок, тем сильнее мы расстаёмся с собой.
— Смотришь на себя и не узнаёшь? — предположил я.
— Не только.
— Знаешь, сороки могут узнавать себя в зеркале. Проводили эксперимент: капали сороке на шею жёлтым и чёрным. Чёрный цвет сливался с опереньем, и сорока, разглядывая себя, не замечала разницы. А вот увидев в зеркале жёлтый, начинала его счищать.
Мы долго молчим. Затем я отваживаюсь:
— В любом случае, я посообразительнее сороки и всегда узнаю тебя.
Я осторожно беру Настю за подбородок — она не противится, я провожу пальцем по её шрамику — она не противится, я приближаюсь к ней с поцелуем — и Настя бьёт. Размахивается, оцарапывает запястье и снова бьёт.
— Никогда. Не целуй. Меня.
Она успокаивается так же быстро, как и завелась. Только дышит ожесточённо. Настя словно борется с чем-то, что сидит в ней, и все слова, все силы уходят на внутреннее противостояние, а нам… а мне — ничего. Даже помощи не попросит. Сидит, закусив губу. Птичка без своего гнезда.
— Больно? — указываю я на руку. Место между перчаткой и рукавом оцарапано до крови. Скапливается и падает бисер.
— Больно, — кивает Снегирёва.
До самого утра я держу её руку, обмотанную моим платком.
* * *
Наступил октябрь. По тротуару застучали медные листья. Стал чаще заглядывать дождь. После той ночи Настя долго не появлялась в школе. Я решил, что перемены в её настроении связаны с опасением близости. Тогда, на пустыре, Настя ударила, потому что её назвали шалавой. Мне досталось из-за поцелуя. А к опасным парням тянула какая-то травма: Настя выговаривала им, как брошенная. Видимо, когда-то её сильно обидели.
Поэтому тихость. Потом истерики.
И этот шрам.
Я так часто катался на колесе обозрения, что сторож заподозрил неладное. Каждый раз он оглядывал мою кабинку, будто я делал там нехорошее, и только потом захлопывал дверь. Колесо наматывало обороты, но Настины окна оставались пусты. Дверь мне больше не открывали.
Перед заморозками, когда уже не помочишь ноги, я решил сходить на остров. В расщелине, забросанный листьями, лежал «Мой любимый sputnik» Мураками. Я слишком небрежно взял книгу, и из неё выпала закладка-перо. Воронье, с синеватым отливом. Я тщетно искал заложенное место. Потоп плюнул. Получается, Настя приходила сюда без меня. Читала и вот забыла. Или решила оставить на память?
Как только девушка пришла на уроки, я протянул ей книгу.
— Вот, на нашем месте нашёл. С тобой всё в порядке?
Снегирёва взглянула на меня как-то осоловело. Я ожидал, что она придёт исхудавшая и осунувшаяся, а девушка немножко пополнела. Это ей даже шло — краска на бледном лице, округлившаяся грудь. И чуть оживший взгляд, где затлел уголёк. Он пристально изучал меня, будто видел впервые. Прожигал даже, подрумянивал.
— Прогуляемся? — вдруг предложила Снегирёва.
В классе одобрительно загудели. Я постарался не показать радости. А Мураками остался у меня в руках. Сумка Насти и без того была набита книгами.
Гулять пошли на набережную. Напоследок я хотел прокатить Настю на колесе и, когда мы замрём на вершине, вручить ей монокуляр, чтобы она осмотрела даль за рекой, а потом признаться, что однажды — клянусь, случайно! — я увидел отсюда, как она, расправив руки, встречала ещё тёплый закат. И мне захотелось всегда быть рядом, стоять сзади, не мешать ветру, но и не давать упасть.
И поцеловать. Конечно же, поцеловать.
Сторож одобрительно кивнул и галантно защёлкнул за нами дверцу. Теперь я был вне его подозрений. Мы поднимались наверх, а последнее в году солнце медленно клонилось вниз. По обшарпанной кабинке плыли печальные отсветы. Настя вальяжно развалилась напротив. Волосы её заслонили лицо. Девушка сидела, уложив руки на бортики и сутуло прогнувшись вперёд, как очень уставший человек.
— Хочешь? — достал я драгоценный монокуляр.
Настя так сильно помотала головой, что зашаталась кабинка. На меня она по-прежнему не смотрела. А может, видела что сквозь неряшливую копну.
Я заглянул в окуляр.
Земля приблизилась, поплыла: нарядные леса на том берегу, сжатые до окоёма поля, подстывшая речка, бетон-бетон, облетевшая уже рощица, Настин дом. Мне хотелось увидеть, как стёкла залиты прощальным огнём, но в любимом окне почему-то стояла девушка. Тёмные волосы, бледная кожа, только руки не разведены, а машут из стороны в сторону — словно Настя Снегирёва хочет мне что-то сказать. Рот её заходился в беззвучном крике. Я не мог обознаться — это была именно Настя, знакомая мне в монокуляре едва ли не ближе, чем в жизни.
Я опустил прибор. Настя Снегирёва сидела напротив, задумчиво изучая моё лицо. Ветер пытался расшатать уставшие крепления, и Настя, будто из озорства, подыгрывала ему ногами. Как-то недобро приподнимались и опускались носки сапогов, раскачивая железный пол. И ни слова. Только язык трогал шрам под губой. Я снова посмотрел на дом — Настя всё ещё махала мне. Откуда она знала, что я… мы?.. будем именно здесь? И кто — мы?
Колесо дрогнуло и поползло вниз. Хотелось, чтобы монокуляр превратился в бутылку водки. Ведь я отчётливо помнил, как мама Снегирёвой сетовала, что не родила сестрёнку.
— Насть, у тебя же нет сестёр? Двоюродных там?
Подруг у неё точно не было.
— Не-а.
Настя начала отколупывать краску с перил и небрежно стряхивать вниз. Краска была новая, её нельзя было вот так легко сковырнуть, но крепкий ноготок поддевал корочку, и она отслаивалась с неприятным треском. Звук этот взмурашивал кожу. Настина рука обнажилась, и я заметил, что на запястье, пораненном о сучок, нет даже царапины.
— Быстро на тебе зажило.
— Ага, как на собаке, — с прищуром ответила Настя.
Я снова навёл окуляр на окна, но те уже скрылись за деревьями. Тело пробила дрожь.
— Чего задрожал? — оскалилась Настя. Зубы её были ровные-ровные, белые-белые.
— Вспомнил, как тогда холодно было. Вон там, смотри, всю ночь на лавочках просидели, — я указал на закуток, где тусила алкашня. — Помнишь?
— Ещё бы.
Мне стало совсем плохо. Даже ноги онемели. А отколупанная краска всё летела вниз, жадно впивался в перила уверенный ноготь, и раскачивал кабинку носок сапога. И тут Настя улыбнулась и сказала то, чего я боялся услышать:
— Давай поцелуемся?
У меня волосы встали дыбом. Это была кто угодно, но не Настя Снегирёва. Она там, в своей комнате и своём окне, а это — что-то иное, противоестественное, лишь притворяющееся человеком. Напротив меня сидел зверь с сырыми глазами, сидел, беспечно развалившись, и ухмылялся тому, что я попал в западню. Бежать было некуда — кабинка защёлкнута на замок, мы на верхотуре, и этот цокающий ноготок, эти очернённые волосы, этот носок… Настя Снегирёва жмурилась передо мной как сытый и довольный хищник, во власти которого я был.
— Давай поцелуемся? — придвинувшись, хрипло предложила она.
И сразу впилась в меня. Поцелуй был болен и сладостен: Настя прикусывала губы и теребила их, слизывая выступавшую кровь, потом стеснительно отступала и вновь кусала. Она сорвала с губ коросту и сладостно прожевала её. Лизнула от ключиц до уха. Со смехом надавила на пах. Чудовище обращалось со мной как с пищей: жутко и в то же время приятно. Тело стало ватным и непослушным. И было страшно закрыть глаза, потому что прямо перед моими были её — распахнутые, безразлично серые, прокалывающие чёрной точкой зрачка.
Мы вывалились из кабинки как пьяные. Сторож ухмыльнулся, а я с мычанием тянул к нему руки, умоляя спасти. Продавив ярёмную вену, Настя вновь засосала меня. Я обмякал в её руках, и никто из прохожих не видел, что я едва-едва касаюсь земли ботинками, что Настя, обхватив за голову, держит меня на весу.
— Голубки, — сказал кто-то.
Настя утаскивала меня в тальник у реки, и с набережной заулюлюкала гопота. Впервые в жизни я понадеялся, что она догонит, прицепится. Увы, пацанва лишь приветствовала удачливого собрата. Я цеплялся за кусты, но каждый раз, когда возвращались силы, тварь целовала меня, а когда заросли сомкнулись так плотно, что огни города заменила луна, Настя Снегирёва впилась в меня последний, завершающий раз.
Поцелуй начался нежно, почти извинительно, но лишь для того, чтобы явить последующую боль, когда разорванный рот ещё помнит вкус мёда. Но с какой бы пыткой тварь ни поглощала меня — её серые, немигающие глаза оставались холодными и раскрытыми. Взгляд был омерзительным, ведь меня даже не ненавидели, убивали не из голода или страсти, а вообще без чувств, без какого-либо торжества, как неодушевлённого. Это поразило настолько, что я собрал всю свою ненависть, всю ярость, весь гнев и в то же время всё то, что делало меня мной, все мои мечты и стремления, всю жажду жизни, на пределе сил дёрнулся и… вырвался из объятий Насти Снегирёвой.
Меня швырнуло на стылую землю. Спина больно проволоклась о корни. Тело не слушалось, но Настя и не думала нападать — плотно сжав губы, словно поймав кого-то, она удерживала чёрное трепыхающееся облачко. Оно было изменчивее всего, что я когда-либо видел — толстый извивающийся угорь, дымный череп, клякса, пар, абажур... А затем, будто осознав, что вырваться не удастся, дух облёкся в плоть.
Настя с улыбкой отвела губы от моей полной копии. Рост, лицо, даже одежда — всё было тем же. Только зарубцевался шрам на губе, хотя я всё ещё обливался кровью. И глаза — ненавидящие, холодные. Двойник был создан из злобы, из низости и коварства, из всего плохого и отвратительного, что Настя выцедила из меня. И вместе с тем в нём было что-то особенное, какая-то черта, позволяющая очаровывать и влиять. Что-то важное, что прежде принадлежало лишь мне, и не было ни добрым, ни злым. Этим двойник отличался от меня — я, именно я был на него не похож, словно он был оригиналом, а я — жалким подобием.
Чудища смотрели так плотоядно, что я, поскуливая, пополз назад. Особенно жутко смотрел я сам — как на своё неудачное прошлое, как на худшую версию себя, как на того, кого нужно забыть. Затем дубль поднял с земли оброненный кофр. Достал драгоценный прибор, издевательски его повертел и с наслаждением разбил отцовский монокуляр.
Настя захохотала, довольная моей болью.
Последнее, что я помню — как двойников алчно потянуло друг к другу, и они страстно поцеловались.
* * *
В школу я вернулся с заштопанным лицом. Под расспросы одноклассников отсиживал урок за уроком. У окна ссутулилась Настя Снегирёва. Настоящая Настя, точнее — такая же безжизненная оболочка, из которой высосали все соки.
Когда я вернул ей Мураками, девушка открыла его на случайной странице и продолжила читать, будто отвлеклась всего на минуту. Теперь я видел — книга не приносила ей удовольствия, словно внутри прочитанное стирал ластик. Слова падали, он подтирал, и буквы таяли, оставляя страх чистой страницы. И так раз за разом, всегда, вечная погружённость в одну и ту же книгу, в одно и то же предложение, которое невозможно почувствовать и нельзя представить.
Я всё понимал. Но во мне не было слов утешения. Поэтому я садился рядом и молчал.
Одноклассники, считавшие, что у нас любовь, однажды подбежали к нам, стиснули и по-детсадовски пропели:
— Тили-тили тесто, жених и невеста!
Мы безразлично смотрели друг на друга, и наше дыхание не превращалось в одно. Внутри меня был туман. Кожа её оставалась бледна. Мне больше не хотелось к ней прикасаться. Она больше не пыталась меня спасти. И хотя наши плечи вновь встретились, как тогда, в расщелине старого дерева, мы оба ощущали лишь холод.
«Расстались», — шептали завистники.
Когда лицо зажило достаточно, чтобы было не отличить — явилась тульпа, которой позарез понадобилось переночевать у меня дома. Пришлось слоняться по городу. Меня задержала милиция, но не возникло даже мысли назвать свой адрес, чтобы все увидели двойника. Так повторялось несколько раз. А потом он куда-то исчез. У двойников, наверное, есть и свои дела. Родным он, кстати, нравился больше. «Наконец-то живой», — говорили они.
Мне больше ничего не хотелось. Я был не несчастным, нет — просто не существующим, каким-то во всём несолёным, безвкусной водой. Я был лишь очертанием, и если влить меня во что-то большое, как стакан в океан, я бы сразу во всём растворился. Но не было ничего, в чём бы я мог или хотел исчезнуть. Даже в Насте.
Её в своё время высосали не до конца — капельку оставили, всего чуть-чуть, на один только раз. И она использовала свой шанс: отговаривала меня, книгу подсовывала, попыталась предупредить из окна. Почему не сказала прямо? Представьте, что вы только контур, только слабая линия между ничем и ничем. Когда вы существуете лишь как разделительная полоса, когда вы и есть граница, вам не захочется ничего нарушать. Иначе вы рискуете быть стёртым.
И вот по Насте провели ластиком.
Лишь однажды, весной, когда уже пела капель, я вдруг услышал слабый шёпот Снегирёвой:
— Окно.
На отливе прыгала крохотная птичка. Яркая, в светлых крапинках, голубовато-зелёная, она с интересом смотрела в класс. Это был зимородок — упрямая птица земли, весной возвращающаяся к старому гнездышку.
Зимородка заметили, по классу пробежал шепоток, и сама учительница ахнула — какой красавец! Зная о моём увлечении, все стали спрашивать, что это за вид. Даже Настя смотрела с какой-то надеждой, будто мой ответ что-то мог изменить. Я знал, что зимородки однолюбы, что весной они воссоединяются с парой, но помнил я и ещё кое-что. То, с каким презрением двойник глядел на меня. И то осознание, что тульпу соткали не просто из сильных чувств, а из чего-то важного, прежде бывшего лишь моим. Я вдруг понял, что именно у меня украли. Точно так же, как у Снегирёвой украли любовь к чтению.
Зимородок поднял голову, обнажив рыжую грудку. Тонко и одиноко пропел. Класс ждал. Настя смотрела на меня во все глаза.
— Всего лишь птица, — произнёс я вслух, — это всего лишь птица.
Она вздорной была, конечно. То норовила мазнуть корректором, то скромно читала книжку. Темноволосая, с подтаявшими голубыми глазами. Её Настя Снегирёва звали, как-то бе... Показать полностьюз вызова, по-простому, так, что я не мог не влюбиться.
Новенькая пришла в начале десятого класса, когда не знаешь, как дотянуть до выпуска, и потому маешься от безделья. У доски застенчиво сомкнула руки высокая стройная девушка. Иногда она поправляла выбившуюся прядку и бросала немного испуганный взгляд. Лицо её отливало той беззащитной бледностью, которую немедленно хочется согреть шуткой или вином. Нижнюю губу сжимал раздвоенный шрам — крохотный птичкин след. А глаза… о, они, повторю, были подтаявшими, словно в них долго креп, а потом разошёлся лёд, серое половодье затопило радужку и вот-вот окропит ресницы.
Естественно, одноклассницы Настю Снегирёву невзлюбили.
С неделю они приглядывались, о чём-то шептались, а затем стали подтрунивать над Снегирюхой, будто эта жирная исковерканная фамилия шла тоненькой лучистой Настеньке. Пацаны в травлю не вмешивались — в те далёкие времена волочиться было принято лишь за сисястыми, а ценить застенчивую болезненную красоту считалось постыдным. Хотя все ценили. Просто боялись в этом признаться.
А потом, когда травля дошла до пенала и лёгких толчков, Настя пришла в класс выпрямлено, без прежней зажатости. Я тогда впервые увидел, что у неё пусть тайная, но красивая грудь. В ответ на ехидное приветствие Настя обернулась и влепила хлёсткую пощёчину. Обидчица с такой силой влетела в висящую на стене географическую карту, что оставила на ней отпечаток новой страны.
Естественно, забили стрелу. Позвали авторитетных гопниц из техникума, чтобы те разъяснили за жизнь. Это уже не были те жутковатые стрелки прошлых лет, о которых рассказывали взросляки, а просто подобие, чтоб как у уважаемых людей. На них было больше истерик, чем крови. Наш маленький городок только начинал отходить от понятий и, как всякое расставание, преувеличено нервно переживал разрыв. Но я всё же волновался за Настю. Та пощёчина прозвучала от безысходности, и долгий качающий разговор с дракой хрупкая девушка бы не вывезла.
Я даже пробился в группу поддержки, чтобы при случае с криком всех растащить: «Хватит, она своё получила!» Мне было заранее стыдно за это «она своё получила», но я, хоть и слыл вполне уважаемым пацаном, достаточным авторитетом всё же не обладал. Защитить Снегирёву я мог лишь так.
Когда все уже собрались в подчёркнуто серьёзный кружок, на окраине пустыря показалась высокая фигура. Настя безразлично подошла к обидчицам, главная из которых начала что-то предъявлять. «Наши пацаны», «шлюха», «за тебя есть прогон»… в общем, полный набор зависти, неуверенностей и обид. Настя слушала прямо, совсем без страха. Я не узнавал ту девушку, что скромно потупилась у доски. Глаза её замерли, остановились. Ветер не трепал тёмные волосы, словно они были тяжелы для него. Кожа оставалась бледна.
— Так вот, девочка, слушай сюда…
Не дослушав, Настя вмазала кулаком. И ещё, чтобы обхватили лицо. Тогда Настя цапнула девку за патлы, намотала их на руку и смачно впечатала в осеннюю грязь. Пустырь огласило подвывающее обещание: «Убью-ю-ю, суууу-уу-ка-а!». Но никто не убил. Ни одноклассницы, озабоченно склонившиеся над зачинщицей, ни гопницы, которые одобрительно всему покивали.
А я стоял как дурак, не зная, что и сказать.
На следующий день Настя робко скользнула за парту, где стала читать какую-то книгу. Больше новенькую не трогали, хотя Снегирёва всё равно пугливо посматривала по сторонам. Закушенную губу разделял белый шрамик. Выглядела девушка столь трепетно, что я наконец-то решился:
— Привет, хочешь сегодня погулять?
Ответ был краток и однозначен:
— Не хочу.
Меня это покоробило. Видать, Настя решила, что я из числа тех романтичных персон, которые двигаются на районе и долбят плюхи под гундосый речитатив. Напротив, у меня было собственное увлечение. Я любил наблюдать за птицами. В нашей средней полосе я мог различить до пятидесяти видов. Немного, конечно, но, если учесть, что дальше родной области я ещё не бывал, результат был вполне приличным. Ни в каких орнитологических обществах я не состоял: учился сам, по книгам, пользуясь военным отцовским монокуляром. А тут эта Снегирёва… такое совпадение я пропустить не мог.
— Что читаешь? — попытался оправдаться я.
Настя скосила взгляд и неохотно показала обложку.
— Му-ра-ка-ми, — по слогам протянул я, надеясь вспомнить о таком писателе или хотя бы придумать смешную рифму. В памяти медленно всплывал образ: книжный, я тщетно ищу новый орнитологический справочник, и на глаза попадается странная обложка — из рупора граммофона торчит накрашенный как проститут зелёный дятел.
— А ты читала у него эту… про птицу, в общем.
— Хроники заводной птицы?
— Да! Там ещё дятел на обложке. Кстати, ты знала, что дятлы долбят по дереву, чтобы переговариваться? У каждого свой ритм, которым они обозначают границы участков. Они ведь очень территориальны… ну… дятлы эти.
Настя прячет серо-голубые глаза. Я впервые вижу её так близко — истончённую, с мелованной кожей. На шее бьётся виноватая жилка. И волосы густые, путанные — гнездо, а не волосы, и руки бы туда запустить… Я вспомнил, как безжалостно Настя схватила соперницу и швырнула в грязь.
А сейчас вот застенчива.
— А эту ты у него читал? — Настя показывает название.
— Мой любимый Sputnik… не, ещё не видел в книжном.
Ну это чтоб она удивилась: о, ты в книжный ходишь? Покажешь, где он?
— Ясно, — и под смешки одноклассников Настя вернулась к чтению.
Поражение лишь раззадорило. Настя была не похожа ни на расписных школьных красавиц, ни на тихонь. А особенно она была непохожа на тех, кто был не как все. Я думал, она вольётся в компашку нефорш, где, приняв скорбный вид, будет обсуждать гривачей и восточные мультики, а она осталась сама по себе, будто её вообще ничего не интересовало. Даже этот её Мураками не менялся — Снегирёва всегда читала одну и ту же книгу. Сначала я думал, что это какая-то поза или хотя бы защита от окружающих, но Настя читала книгу внимательно, не притворяясь. Странностей добавляло и то, что иногда Настя приходила взбалмошная, не то, чтобы словоохотливая, а просто другая. Опять выпрямившись сидела, могла без спроса выйти к доске, хлестнуть взглядом и часто хватала за руки самых хулиганистых старшаков, и те стояли, не смея пошевелиться. Настя что-то шептала им, а я ревновал, ревновал, ревновал.
Видимо, Снегирёва была психической. Очень всё походило на раздвоение личности, хотя обе они отшивали мои подкаты до обидного одинаково.
Я не сдавался. В классном журнале я подсмотрел адрес Снегирёвой. Она жила в длинном девятиэтажном доме на набережной — пожалуй, самом крутом в нашем захолустье. Домофоны тогда ещё толком не появились, поэтому я без труда отомкнул кодовый замок. На девятом этаже — ещё и лучший вид в городе — я сразу, без колебаний, позвонил.
На удивление, мне открыли. Даже без щёлки, бесстрашно распахнув дверь до конца.
— Чего тебе? — спросила Настя.
В старенькой домашней одежде, почти пижаме, растрёпанная, она казалась очнувшимся ото сна воробушком.
— Да вот, я это. Книгу тебе принёс. Помнишь о заводной птице говорили? Вот, в общем.
— Ааа… — Настя повертела в руках подарок, — Знаешь, я не люблю Мураками.
— А что любишь?
— Ничего, — пожала она плечами.
В кухне кто-то сгрузил кастрюли, и в коридоре появилась приятного вида женщина. Я сразу признал Настину маму.
— А уверяла, что ни с кем не общаешься! Заходите, молодой человек. Ну заходите же! Я вчера торт пекла!
После краткого знакомства я кое-как вырвался в подъезд. Из кухни донеслось раздосадованное:
— Настя, не хочешь дома, так сходи погуляй! Ну чего мы тогда в новую школу пошли?.. Хватит в комнате чахнуть! Такой парень к тебе пришёл!
— Ма-а-ам, ну не хочу я.
— Не хочу, не хочу…! Что с тобой случилось вообще? И ведь укорить некем! Надо было тебе сестрёнку родить. Молодой человек, вы не слушайте её. Берите в охапку и на улицу!
Пунцовея, я показал кофр с монокуляром:
— Пойдём на набережную птиц порассматриваем.
Настя ничего не отвечала, лишь пусто смотрела мимо меня, за плечо.
— В общем, жду тебя внизу. На качельке.
Она не вышла ни через полчаса, ни через час. От скуки я созерцал голубей, косивших воспалёнными красными глазками. С удивлением приметил полевого воробья — редкого гостя в городе, где ему нужно соперничать с домовыми собратьями. Полевик был совсем чужак, даже без стайки, всё прыгал и высматривал что-то из-под коричневого берета.
Устав ждать, я побрёл на набережную. Солнце садилось за реку. Из птиц были только неинтересные утки. Толстые и прикормленные, в тёплые зимы они ленились улетать и часто вмерзали в лёд. В крошечном парке гулял народ. У главного городского аттракциона — старого колеса обозрения — меня осенило. Я тут же рванул к кассе.
Когда кабинка со скрипом доползла до вершины, я нацелил монокуляр на окна Настиного дома. Последние этажи как раз выглядывали над золочёной рощицей. Навестись было сложно: дрожали руки, окна разбрызгивали молнии. Я знал расположение лишь примерно, но, по счастью, сразу увидел её — залитая кипенным светом, у распахнутого окна, за которое ветер бросал спутанные волосы, стояла Настя Снегирёва. Волосы горели червонным огнём, руки разведены для полёта. Моя любимая, размером со спичечный коробок, встречала закат, а я подсматривал за ней с вершины ржавого аттракциона.
Колесо двинулось, изображение скакнуло, и я стал опускаться вниз, в ещё один тусклый вечер.
* * *
Я вновь и вновь поднимался над городом, но Насти больше не видел. Конечно, я мог наблюдать за домом и с улицы, но тогда бы меня заметили. Позиция на вершине колеса казалась не подглядыванием даже, а именно наблюдением, тем натуралистским азартом, с которым ожидаешь появление редкой птицы.
А потом я встретил Настю на набережной. Почти в темноте, после моего ежевечернего подъёма. Я уже был готов лепетать, что просто наблюдаю за птицами, но Снегирёва лишь безучастно кивнула и пошла дальше. Одета она была очень тепло, в несколько, как казалось, штанов и меховую шапку.
— Ты это куда? На Северный полюс?
— А это далеко?
— Порядком. Так ты куда?
— Просто гуляю.
— Я с тобой.
— Как хочешь.
Мы слонялись по набережной до фонарей. Настя молчала, а я боялся её вспугнуть. Мучительно придумывалась тема для разговора, но на ум не шло ничего кроме щебечущего как канарейка Мураками. Когда стало совсем поздно и мне уже надо было домой, я невинно поинтересовался:
— А ты долго ещё гулять планируешь?
— До утра, — ответила Настя.
— В смысле?
— В прямом.
— Ааа… с мамой поссорилась? Так давай вернёмся, я замолвлю словечко.
— Да нет… ты… Не надо. Ничего не надо.
Я думал, сейчас она закричит, треснет тонкий ледок в глазах, и меня сметёт, но Настя закончила говорить тихо, совсем погасши.
— Ты точно до утра собралась?
— Точно.
— Тогда пойдём. Сюда всё равно алкашня подвалит.
Из закутков уже доносились нехитрые мелодии первых телефонов. Кто-то глыкал и реготал.
Осмелев, я взял Настю за руку и повёл дальше, к реке. Девушка не сопротивлялась, но сквозь перчатку я чувствовал напряжённые пальцы. Начались прибрежные заросли. Когда река стала громче города, я вытащил из-под груды ивняка деревянный настил. Проволок, плюхнул на мелководье. Затем бросил второй.
— Дальше там по колено, но я тебя пронесу.
Мне казалось, что вот сейчас-то Настя заорёт — ты совсем идиот что ли!? — и скроется в тальнике, но она покорно дала взять себя на руки и перенести через глубину. И не такой уж лёгкой она оказалась — нет, приятно тяжёлой и мягкой.
— Тут ямы просто намыло, можно провалиться, — оправдывался я, обуваясь, — поэтому сколотил вот…
Мы стояли на небольшом островке, который занимал лиственный лесок. Когда-то он был частью берега, но вода проточила русло, отделив остров от горожан. Это пошло ему только на пользу — трава почти зарастила кострища и поглотила шприцы. Берёзы понемногу чахли, но в сердце островка всё ещё возвышалось старое кряжистое дерево, растроивающееся посредине. Я помог Насте забраться, и мы удобно устроились в расщелине.
– Вот, в общем, — с гордостью сказал я, — сюда можно приходить, если хочешь одна побыть. Или достал кто.
— Хорошее место, — ответила Настя. И как щедрость добавила, — правда хорошее.
— У меня булка есть. Будешь?
Она съела половину. Потом мы сидели в изгибе, который уютно поджимал нас друг к другу. Я набрал листьев, которыми запорошил убежище, и мы нагревали его теплом наших тел. Пахло рекой. Качался лес, ветер сметал облака. Я рассматривал непослушные волосы, олуненные глаза. Видел хлебную крошку, приставшую к шраму. Чувствовал, как в моё плечо упирается её плечо. И было так хорошо, что не хотелось большего.
— Зря ты так ко мне, — неожиданно произнесла Настя.
— В смысле? И как это — так?
Девушка задумчиво провела рукой по коре:
— Нам кажется, что мы выбираем одну дорогу и идём только по ней, иногда грустя о второй. Так вот — нет, мы всегда идём по обеим. И чем больше на нашем пути развилок, тем сильнее мы расстаёмся с собой.
— Смотришь на себя и не узнаёшь? — предположил я.
— Не только.
— Знаешь, сороки могут узнавать себя в зеркале. Проводили эксперимент: капали сороке на шею жёлтым и чёрным. Чёрный цвет сливался с опереньем, и сорока, разглядывая себя, не замечала разницы. А вот увидев в зеркале жёлтый, начинала его счищать.
Мы долго молчим. Затем я отваживаюсь:
— В любом случае, я посообразительнее сороки и всегда узнаю тебя.
Я осторожно беру Настю за подбородок — она не противится, я провожу пальцем по её шрамику — она не противится, я приближаюсь к ней с поцелуем — и Настя бьёт. Размахивается, оцарапывает запястье и снова бьёт.
— Никогда. Не целуй. Меня.
Она успокаивается так же быстро, как и завелась. Только дышит ожесточённо. Настя словно борется с чем-то, что сидит в ней, и все слова, все силы уходят на внутреннее противостояние, а нам… а мне — ничего. Даже помощи не попросит. Сидит, закусив губу. Птичка без своего гнезда.
— Больно? — указываю я на руку. Место между перчаткой и рукавом оцарапано до крови. Скапливается и падает бисер.
— Больно, — кивает Снегирёва.
До самого утра я держу её руку, обмотанную моим платком.
* * *
Наступил октябрь. По тротуару застучали медные листья. Стал чаще заглядывать дождь. После той ночи Настя долго не появлялась в школе. Я решил, что перемены в её настроении связаны с опасением близости. Тогда, на пустыре, Настя ударила, потому что её назвали шалавой. Мне досталось из-за поцелуя. А к опасным парням тянула какая-то травма: Настя выговаривала им, как брошенная. Видимо, когда-то её сильно обидели.
Поэтому тихость. Потом истерики.
И этот шрам.
Я так часто катался на колесе обозрения, что сторож заподозрил неладное. Каждый раз он оглядывал мою кабинку, будто я делал там нехорошее, и только потом захлопывал дверь. Колесо наматывало обороты, но Настины окна оставались пусты. Дверь мне больше не открывали.
Перед заморозками, когда уже не помочишь ноги, я решил сходить на остров. В расщелине, забросанный листьями, лежал «Мой любимый sputnik» Мураками. Я слишком небрежно взял книгу, и из неё выпала закладка-перо. Воронье, с синеватым отливом. Я тщетно искал заложенное место. Потоп плюнул. Получается, Настя приходила сюда без меня. Читала и вот забыла. Или решила оставить на память?
Как только девушка пришла на уроки, я протянул ей книгу.
— Вот, на нашем месте нашёл. С тобой всё в порядке?
Снегирёва взглянула на меня как-то осоловело. Я ожидал, что она придёт исхудавшая и осунувшаяся, а девушка немножко пополнела. Это ей даже шло — краска на бледном лице, округлившаяся грудь. И чуть оживший взгляд, где затлел уголёк. Он пристально изучал меня, будто видел впервые. Прожигал даже, подрумянивал.
— Прогуляемся? — вдруг предложила Снегирёва.
В классе одобрительно загудели. Я постарался не показать радости. А Мураками остался у меня в руках. Сумка Насти и без того была набита книгами.
Гулять пошли на набережную. Напоследок я хотел прокатить Настю на колесе и, когда мы замрём на вершине, вручить ей монокуляр, чтобы она осмотрела даль за рекой, а потом признаться, что однажды — клянусь, случайно! — я увидел отсюда, как она, расправив руки, встречала ещё тёплый закат. И мне захотелось всегда быть рядом, стоять сзади, не мешать ветру, но и не давать упасть.
И поцеловать. Конечно же, поцеловать.
Сторож одобрительно кивнул и галантно защёлкнул за нами дверцу. Теперь я был вне его подозрений. Мы поднимались наверх, а последнее в году солнце медленно клонилось вниз. По обшарпанной кабинке плыли печальные отсветы. Настя вальяжно развалилась напротив. Волосы её заслонили лицо. Девушка сидела, уложив руки на бортики и сутуло прогнувшись вперёд, как очень уставший человек.
— Хочешь? — достал я драгоценный монокуляр.
Настя так сильно помотала головой, что зашаталась кабинка. На меня она по-прежнему не смотрела. А может, видела что сквозь неряшливую копну.
Я заглянул в окуляр.
Земля приблизилась, поплыла: нарядные леса на том берегу, сжатые до окоёма поля, подстывшая речка, бетон-бетон, облетевшая уже рощица, Настин дом. Мне хотелось увидеть, как стёкла залиты прощальным огнём, но в любимом окне почему-то стояла девушка. Тёмные волосы, бледная кожа, только руки не разведены, а машут из стороны в сторону — словно Настя Снегирёва хочет мне что-то сказать. Рот её заходился в беззвучном крике. Я не мог обознаться — это была именно Настя, знакомая мне в монокуляре едва ли не ближе, чем в жизни.
Я опустил прибор. Настя Снегирёва сидела напротив, задумчиво изучая моё лицо. Ветер пытался расшатать уставшие крепления, и Настя, будто из озорства, подыгрывала ему ногами. Как-то недобро приподнимались и опускались носки сапогов, раскачивая железный пол. И ни слова. Только язык трогал шрам под губой. Я снова посмотрел на дом — Настя всё ещё махала мне. Откуда она знала, что я… мы?.. будем именно здесь? И кто — мы?
Колесо дрогнуло и поползло вниз. Хотелось, чтобы монокуляр превратился в бутылку водки. Ведь я отчётливо помнил, как мама Снегирёвой сетовала, что не родила сестрёнку.
— Насть, у тебя же нет сестёр? Двоюродных там?
Подруг у неё точно не было.
— Не-а.
Настя начала отколупывать краску с перил и небрежно стряхивать вниз. Краска была новая, её нельзя было вот так легко сковырнуть, но крепкий ноготок поддевал корочку, и она отслаивалась с неприятным треском. Звук этот взмурашивал кожу. Настина рука обнажилась, и я заметил, что на запястье, пораненном о сучок, нет даже царапины.
— Быстро на тебе зажило.
— Ага, как на собаке, — с прищуром ответила Настя.
Я снова навёл окуляр на окна, но те уже скрылись за деревьями. Тело пробила дрожь.
— Чего задрожал? — оскалилась Настя. Зубы её были ровные-ровные, белые-белые.
— Вспомнил, как тогда холодно было. Вон там, смотри, всю ночь на лавочках просидели, — я указал на закуток, где тусила алкашня. — Помнишь?
— Ещё бы.
Мне стало совсем плохо. Даже ноги онемели. А отколупанная краска всё летела вниз, жадно впивался в перила уверенный ноготь, и раскачивал кабинку носок сапога. И тут Настя улыбнулась и сказала то, чего я боялся услышать:
— Давай поцелуемся?
У меня волосы встали дыбом. Это была кто угодно, но не Настя Снегирёва. Она там, в своей комнате и своём окне, а это — что-то иное, противоестественное, лишь притворяющееся человеком. Напротив меня сидел зверь с сырыми глазами, сидел, беспечно развалившись, и ухмылялся тому, что я попал в западню. Бежать было некуда — кабинка защёлкнута на замок, мы на верхотуре, и этот цокающий ноготок, эти очернённые волосы, этот носок… Настя Снегирёва жмурилась передо мной как сытый и довольный хищник, во власти которого я был.
— Давай поцелуемся? — придвинувшись, хрипло предложила она.
И сразу впилась в меня. Поцелуй был болен и сладостен: Настя прикусывала губы и теребила их, слизывая выступавшую кровь, потом стеснительно отступала и вновь кусала. Она сорвала с губ коросту и сладостно прожевала её. Лизнула от ключиц до уха. Со смехом надавила на пах. Чудовище обращалось со мной как с пищей: жутко и в то же время приятно. Тело стало ватным и непослушным. И было страшно закрыть глаза, потому что прямо перед моими были её — распахнутые, безразлично серые, прокалывающие чёрной точкой зрачка.
Мы вывалились из кабинки как пьяные. Сторож ухмыльнулся, а я с мычанием тянул к нему руки, умоляя спасти. Продавив ярёмную вену, Настя вновь засосала меня. Я обмякал в её руках, и никто из прохожих не видел, что я едва-едва касаюсь земли ботинками, что Настя, обхватив за голову, держит меня на весу.
— Голубки, — сказал кто-то.
Настя утаскивала меня в тальник у реки, и с набережной заулюлюкала гопота. Впервые в жизни я понадеялся, что она догонит, прицепится. Увы, пацанва лишь приветствовала удачливого собрата. Я цеплялся за кусты, но каждый раз, когда возвращались силы, тварь целовала меня, а когда заросли сомкнулись так плотно, что огни города заменила луна, Настя Снегирёва впилась в меня последний, завершающий раз.
Поцелуй начался нежно, почти извинительно, но лишь для того, чтобы явить последующую боль, когда разорванный рот ещё помнит вкус мёда. Но с какой бы пыткой тварь ни поглощала меня — её серые, немигающие глаза оставались холодными и раскрытыми. Взгляд был омерзительным, ведь меня даже не ненавидели, убивали не из голода или страсти, а вообще без чувств, без какого-либо торжества, как неодушевлённого. Это поразило настолько, что я собрал всю свою ненависть, всю ярость, весь гнев и в то же время всё то, что делало меня мной, все мои мечты и стремления, всю жажду жизни, на пределе сил дёрнулся и… вырвался из объятий Насти Снегирёвой.
Меня швырнуло на стылую землю. Спина больно проволоклась о корни. Тело не слушалось, но Настя и не думала нападать — плотно сжав губы, словно поймав кого-то, она удерживала чёрное трепыхающееся облачко. Оно было изменчивее всего, что я когда-либо видел — толстый извивающийся угорь, дымный череп, клякса, пар, абажур... А затем, будто осознав, что вырваться не удастся, дух облёкся в плоть.
Настя с улыбкой отвела губы от моей полной копии. Рост, лицо, даже одежда — всё было тем же. Только зарубцевался шрам на губе, хотя я всё ещё обливался кровью. И глаза — ненавидящие, холодные. Двойник был создан из злобы, из низости и коварства, из всего плохого и отвратительного, что Настя выцедила из меня. И вместе с тем в нём было что-то особенное, какая-то черта, позволяющая очаровывать и влиять. Что-то важное, что прежде принадлежало лишь мне, и не было ни добрым, ни злым. Этим двойник отличался от меня — я, именно я был на него не похож, словно он был оригиналом, а я — жалким подобием.
Чудища смотрели так плотоядно, что я, поскуливая, пополз назад. Особенно жутко смотрел я сам — как на своё неудачное прошлое, как на худшую версию себя, как на того, кого нужно забыть. Затем дубль поднял с земли оброненный кофр. Достал драгоценный прибор, издевательски его повертел и с наслаждением разбил отцовский монокуляр.
Настя захохотала, довольная моей болью.
Последнее, что я помню — как двойников алчно потянуло друг к другу, и они страстно поцеловались.
* * *
В школу я вернулся с заштопанным лицом. Под расспросы одноклассников отсиживал урок за уроком. У окна ссутулилась Настя Снегирёва. Настоящая Настя, точнее — такая же безжизненная оболочка, из которой высосали все соки.
Когда я вернул ей Мураками, девушка открыла его на случайной странице и продолжила читать, будто отвлеклась всего на минуту. Теперь я видел — книга не приносила ей удовольствия, словно внутри прочитанное стирал ластик. Слова падали, он подтирал, и буквы таяли, оставляя страх чистой страницы. И так раз за разом, всегда, вечная погружённость в одну и ту же книгу, в одно и то же предложение, которое невозможно почувствовать и нельзя представить.
Я всё понимал. Но во мне не было слов утешения. Поэтому я садился рядом и молчал.
Одноклассники, считавшие, что у нас любовь, однажды подбежали к нам, стиснули и по-детсадовски пропели:
— Тили-тили тесто, жених и невеста!
Мы безразлично смотрели друг на друга, и наше дыхание не превращалось в одно. Внутри меня был туман. Кожа её оставалась бледна. Мне больше не хотелось к ней прикасаться. Она больше не пыталась меня спасти. И хотя наши плечи вновь встретились, как тогда, в расщелине старого дерева, мы оба ощущали лишь холод.
«Расстались», — шептали завистники.
Когда лицо зажило достаточно, чтобы было не отличить — явилась тульпа, которой позарез понадобилось переночевать у меня дома. Пришлось слоняться по городу. Меня задержала милиция, но не возникло даже мысли назвать свой адрес, чтобы все увидели двойника. Так повторялось несколько раз. А потом он куда-то исчез. У двойников, наверное, есть и свои дела. Родным он, кстати, нравился больше. «Наконец-то живой», — говорили они.
Мне больше ничего не хотелось. Я был не несчастным, нет — просто не существующим, каким-то во всём несолёным, безвкусной водой. Я был лишь очертанием, и если влить меня во что-то большое, как стакан в океан, я бы сразу во всём растворился. Но не было ничего, в чём бы я мог или хотел исчезнуть. Даже в Насте.
Её в своё время высосали не до конца — капельку оставили, всего чуть-чуть, на один только раз. И она использовала свой шанс: отговаривала меня, книгу подсовывала, попыталась предупредить из окна. Почему не сказала прямо? Представьте, что вы только контур, только слабая линия между ничем и ничем. Когда вы существуете лишь как разделительная полоса, когда вы и есть граница, вам не захочется ничего нарушать. Иначе вы рискуете быть стёртым.
И вот по Насте провели ластиком.
Лишь однажды, весной, когда уже пела капель, я вдруг услышал слабый шёпот Снегирёвой:
— Окно.
На отливе прыгала крохотная птичка. Яркая, в светлых крапинках, голубовато-зелёная, она с интересом смотрела в класс. Это был зимородок — упрямая птица земли, весной возвращающаяся к старому гнездышку.
Зимородка заметили, по классу пробежал шепоток, и сама учительница ахнула — какой красавец! Зная о моём увлечении, все стали спрашивать, что это за вид. Даже Настя смотрела с какой-то надеждой, будто мой ответ что-то мог изменить. Я знал, что зимородки однолюбы, что весной они воссоединяются с парой, но помнил я и ещё кое-что. То, с каким презрением двойник глядел на меня. И то осознание, что тульпу соткали не просто из сильных чувств, а из чего-то важного, прежде бывшего лишь моим. Я вдруг понял, что именно у меня украли. Точно так же, как у Снегирёвой украли любовь к чтению.
Зимородок поднял голову, обнажив рыжую грудку. Тонко и одиноко пропел. Класс ждал. Настя смотрела на меня во все глаза.
— Всего лишь птица, — произнёс я вслух, — это всего лишь птица.
Как мне заставить свою девушку избавиться от этой бесящей привычки? | Страшные истории
Как мне заставить свою девушку избавиться от этой бесящей привычки?
Итак, уже почти год я встречаюсь со своей девушкой, и в прошлом месяце мы решили съехаться. Возможно, это было слишком быстро.... Показать полностью Не знаю. По крайней мере мои родители были уверены, что мы торопим события. Но, если честно, в начале все было просто замечательно. Мы отлично ладили друг с другом и даже не ссорились, только препирались иногда по мелочам.
Но потом она начала свистеть.
Да, я понимаю, что звучит по-идиотски, но она постоянно насвистывает эту странную мелодию, и это выводит меня из себя. Мама всегда говорила мне, что как только ты начинаешь жить с человеком, тут же узнаешь все те его причуды, которые он от тебя скрывал, и я прекрасно понимал, что так и есть. Но, по какой-то причине, именно это стало насущной проблемой в наших отношениях, и теперь я не знаю, что мне делать.
Сначала я услышал, как она насвистывала, пока принимала душ. Это показалось мне даже немного милым, будто бы у нее есть такой особенный личный саундтрек для водных процедур. Я не узнал этот мотив, но это была одна и та же конкретная мелодия. Я могу напеть ее по памяти, если захочу. Иногда она прилипала ко мне и играла у меня в голове часами, сводя меня с ума. Ну, вы знаете, как оно бывает.
Через неделю или около того я спросил у нее, что это за мелодия, а она просто рассмеялась мне в ответ. Я решил, что она возможно сама ее сочинила, и насвистывает она просто так, неосознанно. И эта моя догадка укрепилась, когда она стала делать это чаще, и уже не только в ванной. Ну, например, я сижу читаю книгу, а она сидит за компом и просто ни с того, ни с сего начинает свистеть. Я пытался игнорировать. Я реально чувствую себя говнюком за то, что это меня так раздражает, я ведь понимаю, что она делает это не специально и не для того, чтобы меня позлить. Но она все продолжает это делать, и это отвлекает меня от всего, чем бы я ни занимался.
Пару дней назад я все-таки высказал ей свое недовольство. Вечером я занимался кое-какими документами по работе, и тут она начала свистеть как сумасшедшая, все свистела и свистела. Я пытался абстрагироваться, но это реально было уже слишком. Вы наверное считаете, что я просто преувеличиваю, но мне казалось, что она свистит мне прямо в ухо, и мое терпение лопнуло.
Настолько спокойно и вежливо, насколько я мог, я позвал ее и попросил быть потише. Она не ответила. Я крикнул еще раз, и она снова не ответила, поэтому я вышел из спальни и нашел ее в гостиной, где она смотрела кино. Она больше не свистела и, почему-то, это реально меня взбесило. Было такое ощущение, что она издевается надо мной. А она просто подняла глаза и посмотрела на меня так, будто не понимала в чем дело.
Я попросил ее перестать бесконечно насвистывать, а она ответила, что не свистела. Окей, я конечно понимаю, что она делает это неосознанно, но никто не может свистеть так долго, не обращая на это внимания. Совсем не в ее стиле так надо мной подшучивать, и я не понимал, чего она этим добивается. Я подумал, да, возможно она меня поддразнивает или просто прикалывается, но я должен показать ей, насколько сильно это меня раздражает. Я снова попросил ее перестать так громко свистеть, а она не ответила. В комнате повисло напряжение и, кажется, это была наша первая крупная стычка с тех пор, как мы съехались. Даже несмотря на то, что этим вечером она больше не свистела, я так расстроился из-за этой ссоры, что никак не мог сфокусироваться на работе.
А следующим вечером, естественно, она снова начала свистеть. Начала, как только вернулась домой с работы, и не прекращала около часа. Я не хотел ссориться снова, поэтому просто сидел в спальне некоторое время и слушал, как она ходит по дому. Я чувствовал, что раздуваю из мухи слона, но, черт, неужели так сложно просто перестать все время свистеть? Нет никаких проблем в том, чтобы периодически насвистывать себе под нос, но мне казалось, что теперь она свистит даже чаще, чем разговаривает со мной. И вот я сижу в комнате, думаю надо всем этим, и, наверное, из-за этих размышлений я спустился вниз уже заведенным до предела.
Она готовила ужин, что, конечно, очень мило, но она все еще продолжала свистеть. Я мягко сказал ей: «Милая, как насчет того, чтобы нам включить музыку, тогда тебе не придется заполнять тишину своим свистом.» Хоть я и решил преподнести это как шутку, я знал, что она поймет мой намек и опять разозлится. Она даже не повернулась в мою сторону, только фыркнула и продолжила готовить.
Через пару минут молчания я сказал ей, что мне очень жаль, что мы вчера поругались, но свист почему-то очень резко воспринимается моими ушами, и если бы она могла постараться не свистеть так много и так громко, это бы сделало мою жизнь намного легче и лучше. Я считал, что выбрал вполне справедливый подход. Знаю, это все кажется так, будто бы я излишне придираюсь, но это действительно доставляло мне дискомфорт. Ну, на самом деле, у всех нас есть такие раздражающие привычки, так ведь? Я вот, к примеру, стараюсь не чавкать за столом и жевать тише, потому что это доставляет дискомфорт ей, так почему она не может иногда переставать свистеть ради меня?
Но тут она просто с катушек сорвалась. Она повернулась ко мне и сказала, что она не свистела и не может понять, в чем вообще проблема. Я совсем перестал понимать, зачем она это делает. Это все уже совершенно не казалось смешным, с какой стороны ни посмотри, она сама выглядела реально расстроенной, поэтому я не знаю, зачем она продолжала меня провоцировать. Я спросил, что с ней такое, зачем так рьяно защищать свою дурацкую привычку, ведь в этом нет никакого смысла, а она сказала мне заткнуться. Она сказала, что ее уже тошнит от этих разговоров, и что это я затеваю бессмысленные споры.
До этого я ни разу не злился на нее, но тут просто сорвался. Я сказал ей, что она должна прекратить свистеть, пока я не потерял рассудок. Она назвала меня сумасшедшим, и это за то, что я всего лишь был немного не в духе? Это была последняя капля. Я схватил с плиты чугунный сотейник и замахнулся, а затем что есть сил ударил ее по голове.
Она начала падать и сначала ударилась головой о столешницу, но я замахнулся снова и ударил ее до того, как она приземлилась на пол. Я ударил ее три или четыре раза. Я не помню точно, но ощущения просто ужасные. Повсюду кровь, а ее челюсть кажется сломана. Нет, я уверен, что она сломана. Я не мог поверить, что так потерял самообладание, и не понимаю, как я смогу это пережить. А еще мне ужасно стыдно, что я позволил себе применить физическую силу, даже несмотря на то, что она меня провоцировала.
Но вот в чем шутка. Она ВСЕ ЕЩЕ БЛЯДЬ СВИСТИТ. И я попытался вежливо попросить ее перестать это делать, но она все свистит, не прерываясь! Уже два дня она лежит на кухонном полу, ее глаза закатились, ее рот открыт, челюсть отвисла, она лежит и маринуется в луже свернувшейся крови, и она ВСЕ ЕЩЕ БЛЯДЬ СВИСТИТ. Я не знаю, что делать. Я не хочу расставаться, но это слишком. Я просто хочу, чтобы она заткнулась. Просто заткнись. Просто заткнись. Просто заткнись. ПРОСТО ЗАТКНИСЬ.
Автор: queen_of_the_moths
Перевод: DeepEnd
Оригинал: How do I get my girlfriend to knock off this annoying habit?
Итак, уже почти год я встречаюсь со своей девушкой, и в прошлом месяце мы решили съехаться. Возможно, это было слишком быстро.... Показать полностью Не знаю. По крайней мере мои родители были уверены, что мы торопим события. Но, если честно, в начале все было просто замечательно. Мы отлично ладили друг с другом и даже не ссорились, только препирались иногда по мелочам.
Но потом она начала свистеть.
Да, я понимаю, что звучит по-идиотски, но она постоянно насвистывает эту странную мелодию, и это выводит меня из себя. Мама всегда говорила мне, что как только ты начинаешь жить с человеком, тут же узнаешь все те его причуды, которые он от тебя скрывал, и я прекрасно понимал, что так и есть. Но, по какой-то причине, именно это стало насущной проблемой в наших отношениях, и теперь я не знаю, что мне делать.
Сначала я услышал, как она насвистывала, пока принимала душ. Это показалось мне даже немного милым, будто бы у нее есть такой особенный личный саундтрек для водных процедур. Я не узнал этот мотив, но это была одна и та же конкретная мелодия. Я могу напеть ее по памяти, если захочу. Иногда она прилипала ко мне и играла у меня в голове часами, сводя меня с ума. Ну, вы знаете, как оно бывает.
Через неделю или около того я спросил у нее, что это за мелодия, а она просто рассмеялась мне в ответ. Я решил, что она возможно сама ее сочинила, и насвистывает она просто так, неосознанно. И эта моя догадка укрепилась, когда она стала делать это чаще, и уже не только в ванной. Ну, например, я сижу читаю книгу, а она сидит за компом и просто ни с того, ни с сего начинает свистеть. Я пытался игнорировать. Я реально чувствую себя говнюком за то, что это меня так раздражает, я ведь понимаю, что она делает это не специально и не для того, чтобы меня позлить. Но она все продолжает это делать, и это отвлекает меня от всего, чем бы я ни занимался.
Пару дней назад я все-таки высказал ей свое недовольство. Вечером я занимался кое-какими документами по работе, и тут она начала свистеть как сумасшедшая, все свистела и свистела. Я пытался абстрагироваться, но это реально было уже слишком. Вы наверное считаете, что я просто преувеличиваю, но мне казалось, что она свистит мне прямо в ухо, и мое терпение лопнуло.
Настолько спокойно и вежливо, насколько я мог, я позвал ее и попросил быть потише. Она не ответила. Я крикнул еще раз, и она снова не ответила, поэтому я вышел из спальни и нашел ее в гостиной, где она смотрела кино. Она больше не свистела и, почему-то, это реально меня взбесило. Было такое ощущение, что она издевается надо мной. А она просто подняла глаза и посмотрела на меня так, будто не понимала в чем дело.
Я попросил ее перестать бесконечно насвистывать, а она ответила, что не свистела. Окей, я конечно понимаю, что она делает это неосознанно, но никто не может свистеть так долго, не обращая на это внимания. Совсем не в ее стиле так надо мной подшучивать, и я не понимал, чего она этим добивается. Я подумал, да, возможно она меня поддразнивает или просто прикалывается, но я должен показать ей, насколько сильно это меня раздражает. Я снова попросил ее перестать так громко свистеть, а она не ответила. В комнате повисло напряжение и, кажется, это была наша первая крупная стычка с тех пор, как мы съехались. Даже несмотря на то, что этим вечером она больше не свистела, я так расстроился из-за этой ссоры, что никак не мог сфокусироваться на работе.
А следующим вечером, естественно, она снова начала свистеть. Начала, как только вернулась домой с работы, и не прекращала около часа. Я не хотел ссориться снова, поэтому просто сидел в спальне некоторое время и слушал, как она ходит по дому. Я чувствовал, что раздуваю из мухи слона, но, черт, неужели так сложно просто перестать все время свистеть? Нет никаких проблем в том, чтобы периодически насвистывать себе под нос, но мне казалось, что теперь она свистит даже чаще, чем разговаривает со мной. И вот я сижу в комнате, думаю надо всем этим, и, наверное, из-за этих размышлений я спустился вниз уже заведенным до предела.
Она готовила ужин, что, конечно, очень мило, но она все еще продолжала свистеть. Я мягко сказал ей: «Милая, как насчет того, чтобы нам включить музыку, тогда тебе не придется заполнять тишину своим свистом.» Хоть я и решил преподнести это как шутку, я знал, что она поймет мой намек и опять разозлится. Она даже не повернулась в мою сторону, только фыркнула и продолжила готовить.
Через пару минут молчания я сказал ей, что мне очень жаль, что мы вчера поругались, но свист почему-то очень резко воспринимается моими ушами, и если бы она могла постараться не свистеть так много и так громко, это бы сделало мою жизнь намного легче и лучше. Я считал, что выбрал вполне справедливый подход. Знаю, это все кажется так, будто бы я излишне придираюсь, но это действительно доставляло мне дискомфорт. Ну, на самом деле, у всех нас есть такие раздражающие привычки, так ведь? Я вот, к примеру, стараюсь не чавкать за столом и жевать тише, потому что это доставляет дискомфорт ей, так почему она не может иногда переставать свистеть ради меня?
Но тут она просто с катушек сорвалась. Она повернулась ко мне и сказала, что она не свистела и не может понять, в чем вообще проблема. Я совсем перестал понимать, зачем она это делает. Это все уже совершенно не казалось смешным, с какой стороны ни посмотри, она сама выглядела реально расстроенной, поэтому я не знаю, зачем она продолжала меня провоцировать. Я спросил, что с ней такое, зачем так рьяно защищать свою дурацкую привычку, ведь в этом нет никакого смысла, а она сказала мне заткнуться. Она сказала, что ее уже тошнит от этих разговоров, и что это я затеваю бессмысленные споры.
До этого я ни разу не злился на нее, но тут просто сорвался. Я сказал ей, что она должна прекратить свистеть, пока я не потерял рассудок. Она назвала меня сумасшедшим, и это за то, что я всего лишь был немного не в духе? Это была последняя капля. Я схватил с плиты чугунный сотейник и замахнулся, а затем что есть сил ударил ее по голове.
Она начала падать и сначала ударилась головой о столешницу, но я замахнулся снова и ударил ее до того, как она приземлилась на пол. Я ударил ее три или четыре раза. Я не помню точно, но ощущения просто ужасные. Повсюду кровь, а ее челюсть кажется сломана. Нет, я уверен, что она сломана. Я не мог поверить, что так потерял самообладание, и не понимаю, как я смогу это пережить. А еще мне ужасно стыдно, что я позволил себе применить физическую силу, даже несмотря на то, что она меня провоцировала.
Но вот в чем шутка. Она ВСЕ ЕЩЕ БЛЯДЬ СВИСТИТ. И я попытался вежливо попросить ее перестать это делать, но она все свистит, не прерываясь! Уже два дня она лежит на кухонном полу, ее глаза закатились, ее рот открыт, челюсть отвисла, она лежит и маринуется в луже свернувшейся крови, и она ВСЕ ЕЩЕ БЛЯДЬ СВИСТИТ. Я не знаю, что делать. Я не хочу расставаться, но это слишком. Я просто хочу, чтобы она заткнулась. Просто заткнись. Просто заткнись. Просто заткнись. ПРОСТО ЗАТКНИСЬ.
Автор: queen_of_the_moths
Перевод: DeepEnd
Оригинал: How do I get my girlfriend to knock off this annoying habit?
Хабладора | Страшные истории
Хабладора
Я наводила порядок в курятнике, когда к нам заглянула Сесилия. Куры квохтали, но не полошились — они ко мне привыкли. Шуршала грязная солома, которую я сгребала с утоптанного пола.... Показать полностью Голос Сесилии проникал через дверь, приоткрытую ровно настолько, чтобы я не задохнулась от ароматов наших несушек, а те не попытались разбрестись по двору.
Снаружи мама перебирала фасоль, а бабушка распутывала пряжу. Сесилия делилась с ними новостями. Она всегда и со всеми делится — нам рассказывает о соседях, ближних и дальних, а тем — о происшествиях в нашем доме. Неважно, если ничего особого не случалось — Сесилия всегда находит, о чем поведать.
— У Мануэля появилась говорящая овца! — донеслось до меня.
Сначала я подумала, что мне послышалось. Например, цыплята запищали «Пио-пио!», а мне почудилось «говорящая овца», или солома так хрустнула. Мама что-то ответила, и явно — не «Вот это чудо!».
Я хотела даже прервать своё занятие и выглянуть наружу, чтобы услышать подробности, но подумала: мама не обрадуется, заметив, что я отлыниваю. Я зашуршала снова, прислушиваясь изо всех сил.
— Истинная правда, — горячо воскликнула Сесилия, будто ей возразили. — Нет, Мануэль не купил ее только что. Она жила у него и раньше. Просто сейчас она заговорила.
Рыжая курица раскудахталась, будто в ответ Сесилии. Я проверила: так и есть, она снесла яйцо. Оно было теплым. Я положила его в ладонь и вышла из курятника.
— Здравствуй, Мария! — воодушевилась, завидев меня, Сесилия. — Слыхала? У Мануэля появилась говорящая овца.
Похоже, она готова была повторить все с самого начала для меня.
— Отнеси яйцо в дом, — сказала мама, вороша стручки. — Потом налей курам свежей воды в поилку.
Я так и сделала. Меня не было совсем недолго, но когда я вернулась с ведерком, Сесилия исчезла. Наверное, понеслась с известиями дальше.
— Это правда? — спросила я. — Про овечку?
— Chamuyar, — буркнула бабушка. — Трескотня.
Но оказалось иначе.
В середине дня меня окликнул через забор Диего:
— Че, Мария! Привет!
На пальце у него была резинка с шариком. Шарик отлетал от ладони и возвращался в неё снова.
— Привет, — откликнулась я. — Куда собрался?
— К Мануэлю, — упёр руки в бока Диего. — У него овца заговорила. Хочу послушать: может, она ругается?
— От кого ты это узнал? От Сесилии?
— Нет. Мне рассказал Фелипе, а ему Маурисио. А уж его родителям, наверное, Сесилия. Пойдёшь со мной?
Я сказала, что мне нужно спросить разрешения у мамы, и побежала в дом.
— Скоро мы будем обедать, — мама покачала головой. — Не сейчас.
— А после обеда?
— Похоже, сеньорита, у тебя не осталось важных дел? — удивилась мама.
— После обеда сиеста.
— У Мануэля тоже.
Я вздохнула. Вернулась к забору и сказала Диего, чтобы он шёл один.
На обед у нас был суп-пучеро. А ещё эмпанадас, хрустящие снаружи и с сочной мясной начинкой. В них много перца. Никто не умеет делать их лучше, чем мама.
«Жгучие, как mi vieja», — любит говорить о них папа. При этом он поглядывает на маму, а она улыбается.
В конце трапезы, когда мужчины нашей семьи пили свой горький мате, а бабушка, мама и я передавали друг дружке жербу, заваренную с молоком, папа неторопливо произнёс:
— Поговаривают, будто одна из овец у Мануэля обрела речь.
— Сесилия? — спросила мама коротко, но было понятно, что имелось в виду: она нарассказывала?
— Лучано и Мигель, — так же коротко сказал папа. — Но Сесилия — наверняка кому-то из них.
Я не выдержала. Сегодня столько разговоров было об этом!
— Папа!
— Что, мое сокровище?
— Можно мне пойти к Мануэлю и посмотреть на его овечку?
— Мария! — нахмурилась мама.
Но папа улыбнулся:
— Почему нет? Расскажешь нам, как там на самом деле.
Вот так вышло, что я едва дождалась окончания сиесты и отправилась в дорогу.
По пути я сорвала два больших пука травы, самой лучшей, по одному в каждую руку. В левом оказались мелкие голубые цветочки.
Мануэль стоял за оградой своего ранчо, рядом с коралем, с калебасой в руке.
— Эй, привет! — крикнула я и махнула пучком без цветов.
— Привет, пиба, — откликнулся он.
У Мануэля вдоль щёк складки спускаются от скул к подбородку. Из-за них он выглядит угрюмым. А ещё у него усы с сединой, и поэтому я думаю, что он старый.
— У тебя взаправду есть говорящая овечка?
— Ты тоже примчалась из-за неё? Мне сегодня покоя не дают. Кое-кого пришлось даже погнать подальше.
Я испугалась:
— Ты мне ее не покажешь?
— Как я могу отказать такой любезной сеньорите? — усмехнулся Мануэль. — Иди и смотри.
Я вошла во двор. В корале толпились овцы. Их было много.
— Какая из них говорящая?
— Та, которая откликнется, — объяснил Мануэль.
Но потом все же сжалился надо мной:
— Вон она, в отдельной загородке.
В углу и впрямь стояла овечка. Загон был крохотным. Наверное, Мануэль выделил его специально для неё.
— Привет! — сказала я.
Овечка не ответила. Послышалось «Бе-е-е! Бе-е-е!», но это блеяли другие овцы. Я просунула обе руки между перекладинами. Овечка подошла и выбрала траву с цветочками. Сжевала ее и взяла без цветов.
— Скажи «Спасибо». Или «Вкусно!», — предложила я.
Овечка приоткрыла рот и сказала:
— Hola!
«О» у неё будто состояло из отдельных маленьких «о», и «а» — из таких же «а», как из бусинок.
Я засмеялась и захлопала:
— Привет! Ты и впрямь разговариваешь!
Обернулась к Мануэлю:
— Как ее зовут?
— Ее зовут «овца», как и всех остальных, — буркнул он.
— Oveja, — подтвердила овечка.
— Надо же, — заметил Мануэль. — При тебе она разговорилась. До этого за весь день и двух слов не произнесла.
Я задумалась:
— Нужно придумать ей имя. Что, если Хабладора, «болтушка»?
— Как хочешь, — равнодушно сказал Мануэль. — Все равно ей не оформлять удостоверение личности.
— А тебе нравится? — спросила я Хабладору.
Та невпопад принялась считать:
— Uno, dos...
Похоже, она была глупышкой.
Я побыла там ещё немного, а потом собралась восвояси: мама предупредила, чтобы я не задерживалась.
Когда я уходила, попрощалась. Мануэль кивнул, а Хабладора подпрыгнула и бекнула:
— Hierba!
Наверное, все же дала понять, что трава ей пришлась по вкусу.
Дома я весь вечер рассказывала всем про овечку.
Бабушка выслушала разок и потеряла интерес, когда я пошла по второму кругу. Мама слушала вполуха, занимаясь обычными делами. Папа заметил: «Ну, надо же!» — и продолжил обсуждать футбол с моими старшими братьями.
— Можно, я пойду к Мануэлю ещё?
— Негоже так бродить без дела, — сказала мама. — Нет.
Я чуть не расплакалась.
— Папа!
Папа отодвинул от губ бомбижью и откликнулся:
— Почему нет? Думаю, ты можешь навещать свою кудрявую подружку, если Мануэль не возражает. И если не перестанешь помогать маме.
Папа у нас главный. На радостях я пообещала делать все, что мне поручают, проворнее. И даже просыпаться на полчаса раньше, если нужно.
Вот так вышло, что я стала видеть Хабладору почти ежедневно. Мануэль сначала ворчал, что я зачастила. Но при мне овечка произносила больше слов. Наверное, я ей понравилась.
Каждый раз я приносила ей по два пучка травы. Это было подарком, и Хабладора ему радовалась, будто невесть какому лакомству.
Умом она не блистала. Я взяла с собой и показала ей свою любимую куклу, и она попыталась куснуть ее за ногу, как траву из рук. Я хлопнула ее ладонью по мордочке, но она не обиделась.
Так продолжалось почти месяц.
Ротозеев возле ранчо Мануэля прибавилось. Мануэль, ворча, что от незваных гостей только кровоточащий «quilombo» в заду, установил плату для посетителей. Увидеть Хабладору стоило двадцать песо, послушать ее — пятьдесят. Порой я появлялась, когда люди, насмотревшиеся на молчавшую овечку, уже уходили. Хабладора, заметив меня, звонко блеяла «Che!» или «Hola!», и Мануэль по такому поводу требовал со зрителей доплаты. Иногда это приводило к перепалкам, но желающих меньше не становилось. Однажды пара омбре сказала, что добралась до нас из столицы. Я удивилась: неужели Сесилия добралась даже туда? Вроде бы она не отлучалась надолго. Прибывшие были длинноволосыми, бородатыми. Тот, что помоложе, носил круглые очки. Оба были в джинсах, на спинах у них болтались вещевые мешки с лямками вокруг плечей. Узнав цену, они развели руками. Один достал кисет и ловко изготовил самокрутку с зелёной начинкой. Мануэль хмыкнул, но принял ее вместо денег.
Как-то раз, появившись, я застала у Мануэля священника, падре Эстебана. Я подошла сзади и услышала кусочек разговора.
— Странное это дело, — сказал падре Эстебан. — Не нравится мне оно.
— Агнцы — чистые создания. Что тут плохого? — возразил Мануэль.
— Che! — обрадовалась Хабладора.
— Эй, привет! — крикнула я.
Мануэль и священник обернулись и тоже поздоровались, один ласково, другой как обычно.
Потом падре Эстебан обратился к хозяину овечки:
— Вспомни Писание: кто дал зверю уста, говорящие гордо?..
Мне показалось, будто он покосился на меня и оборвал фразу.
Священник попрощался и покинул двор ранчо, я отдала траву, а Мануэль перекрестился и ушёл в дом: как ни странно, любопытствующих в тот раз не было.
Несколько дней пролетели, как обычно, а потом случилось то, что случилось.
Я пришла, помахивая травяными пучками, в обоих были цветы. Возле кораля топталось несколько человек. Мануэль стоял там же.
— Maria! — подала голос Хабладора.
Она впервые окликнула меня по имени, хоть я и называла его ей множество раз.
Кто-то удивленно рассмеялся.
— Моя хорошая! — бросилась я к загородке. Я была просто счастлива.
Но Мануэль повёл себя странно. Он вдруг рассердился и погнал зрителей со двора. Странно, ведь он мог получить по пятьдесят песо с каждого, но вместо этого махал руками и кричал:
— Уходите! Все уходите! Прочь!
Недовольные зеваки разбрелись. Я стояла неподвижно, потому что растерялась. Мануэль всегда был немножко угрюмым, но никогда на меня не злился.
— Шла бы ты домой, пиба! — обратился он ко мне мрачно, но уже не так громко.
— Почему?
— Негоже тебе видеть, что будет. Хотя и нового ты, думаю, не увидишь.
Он ушёл в дом, а я осталась.
— Buenas tardes! — скакнула Хабладора.
Я не ответила: мне показалось, что день совсем не добрый.
Мануэль вышел из двери. В правой руке он сжимал нож с чёрной рукоятью и чёрным лезвием. Нож был старым и пугал своим цветом. У нас дома все ножи блестели весело.
— Все ещё здесь, пиба? — сказал Мануэль. — Ну, как знаешь.
Он открыл воротину и шагнул в загон. Хабладора попятилась.
Мануэль нагнулся, подхватил ее обеими руками и поднял.
Вышел из загона. Овцы в корале, в основной его части, отпрянули. Мануэль направился за угол ранчо.
Я сделала шаг ему вслед. И ещё один. И ещё.
На заднем дворе я увидела колоду, металлический поддон на земле — тоже чёрный — и другую хозяйственную утварь.
Мануэль поставил овечку на землю. Наверное, какой бы простушкой она ни была, в тот момент до неё дошло, что дело плохо.
Она рванулась, но Мануэль не дал ей убежать.
— Mierda! — выкрикнула Хабладора.
«Дерьмо». Это стало ее последним словом.
Мануэль зажал ее между лодыжками, ухватил за шерсть на темени и задрал мордочку вверх, будто заставил глядеть в небо. Потом быстро резанул чёрным ножом. Хабладора задрожала. Мануэль придавил ее голову, кровь побежала в поддон.
Я стояла и смотрела, смотрела. Меня наверняка уже ждали дома, мама готовила нагоняй или даже что похуже, но я не могла уйти.
Мануэль подвесил Хабладору и принялся свежевать ее. Надсек шкуру, удлинил разрезы и стал тянуть вниз. Шерсть сползла и повисла, как борода. Хабанера без неё была красной, блестящей и жуткой. Земля под ней была в пятнах и шариках крови — темных сверху, покрытых пылью с боков.
Когда Мануэль притомился и решил передохнуть, я подошла ближе и спросила:
— Зачем?
Он обернулся ко мне, вытирая руки тряпкой. Складки на его лице стали резче, будто он их углубил своим чёрным ножом.
— Зачем? — повторил он. — А как можно иначе?
Я не поняла. Честно. Наверное, Мануэль догадался, поэтому продолжил:
— Ответь, пиба, что напоследок произнесла эта овца?
Я подумала о дерьме, но не решилась сказать это вслух. Только оказалось, что Мануэль имел в виду не это.
— Мария, — проговорил он. — Она сказала «Мария».
— Так меня зовут, — согласилась я.
— А ещё пресвятую Деву, мать Христа Искупителя.
Я возразила:
— Хабладора обратилась ко мне! Это ведь я пришла ее проведать!
Мануэль покачал головой.
— Пойми, пиба: тот, кто называет имя «Мария», непременно рано или поздно назовет и имя Христа. Иначе и быть не может.
И что с того? Я его не поняла.
— Мы режем овец и едим баранину, — терпеливо объяснил Мануэль. — Овцы созданы для этого. Но нельзя есть того, кто произнёс имя Христа.
— Так и не ел бы Хабладору! — рассердилась я. — Кто б тебя заставил?
Я дерзила Мануэлю, но он не сердился на меня, только все больше мрачнел.
— Научилась говорить одна овца, значит, могут научиться и другие. А если бы твоя болтунья обратилась к ним с именем Христовым? Если бы рассказала им об el Salvador Cristo? Небесные пути неисповедимы. Она могла б открыть святое имя многим — быкам, коровам, курам. Что бы делали мы тогда? Умерли бы с голоду?
— Такого не может быть! — топнула я ногой.
Он вздохнул:
— Иногда случается то, чего быть не может. Иди домой, пиба. И если у меня заговорит ещё одна овца, лучше не появляйся тут. Иначе я сдеру шкуру уже с тебя.
Наверное, он немного шутил. Но красная тушка Хабладоры висела за его левым плечом, и над ней уже жужжали зелёные мухи.
Я ушла.
Я брела и думала, что Мануэль неправ. Мало ли что болтала глупая овечка? Ведь важнее то, чего она не произнесла. Она ни разу не сказала мне грубого слова. Не упрекнула, что травы, которую я ей приносила, было немного. Не утверждала, что я бездельничаю, когда общаюсь с ней.
Мне стало грустно, когда я подумала, что мы с Хабладорой не увидимся завтра. А что хуже — и послезавтра тоже. И вообще никогда.
И ещё я решила, что буду скучать по ней. Ну, и что нужно рассказать Диего: Хабладора все-таки научилась ругаться. Но главное — что она была доброй.
Я вытерла глаза запястьем. Зачем было убивать говорящую овечку? Если уж Мануэль так боялся ее речей, то мог бы просто вырезать ей язык.
Я наводила порядок в курятнике, когда к нам заглянула Сесилия. Куры квохтали, но не полошились — они ко мне привыкли. Шуршала грязная солома, которую я сгребала с утоптанного пола.... Показать полностью Голос Сесилии проникал через дверь, приоткрытую ровно настолько, чтобы я не задохнулась от ароматов наших несушек, а те не попытались разбрестись по двору.
Снаружи мама перебирала фасоль, а бабушка распутывала пряжу. Сесилия делилась с ними новостями. Она всегда и со всеми делится — нам рассказывает о соседях, ближних и дальних, а тем — о происшествиях в нашем доме. Неважно, если ничего особого не случалось — Сесилия всегда находит, о чем поведать.
— У Мануэля появилась говорящая овца! — донеслось до меня.
Сначала я подумала, что мне послышалось. Например, цыплята запищали «Пио-пио!», а мне почудилось «говорящая овца», или солома так хрустнула. Мама что-то ответила, и явно — не «Вот это чудо!».
Я хотела даже прервать своё занятие и выглянуть наружу, чтобы услышать подробности, но подумала: мама не обрадуется, заметив, что я отлыниваю. Я зашуршала снова, прислушиваясь изо всех сил.
— Истинная правда, — горячо воскликнула Сесилия, будто ей возразили. — Нет, Мануэль не купил ее только что. Она жила у него и раньше. Просто сейчас она заговорила.
Рыжая курица раскудахталась, будто в ответ Сесилии. Я проверила: так и есть, она снесла яйцо. Оно было теплым. Я положила его в ладонь и вышла из курятника.
— Здравствуй, Мария! — воодушевилась, завидев меня, Сесилия. — Слыхала? У Мануэля появилась говорящая овца.
Похоже, она готова была повторить все с самого начала для меня.
— Отнеси яйцо в дом, — сказала мама, вороша стручки. — Потом налей курам свежей воды в поилку.
Я так и сделала. Меня не было совсем недолго, но когда я вернулась с ведерком, Сесилия исчезла. Наверное, понеслась с известиями дальше.
— Это правда? — спросила я. — Про овечку?
— Chamuyar, — буркнула бабушка. — Трескотня.
Но оказалось иначе.
В середине дня меня окликнул через забор Диего:
— Че, Мария! Привет!
На пальце у него была резинка с шариком. Шарик отлетал от ладони и возвращался в неё снова.
— Привет, — откликнулась я. — Куда собрался?
— К Мануэлю, — упёр руки в бока Диего. — У него овца заговорила. Хочу послушать: может, она ругается?
— От кого ты это узнал? От Сесилии?
— Нет. Мне рассказал Фелипе, а ему Маурисио. А уж его родителям, наверное, Сесилия. Пойдёшь со мной?
Я сказала, что мне нужно спросить разрешения у мамы, и побежала в дом.
— Скоро мы будем обедать, — мама покачала головой. — Не сейчас.
— А после обеда?
— Похоже, сеньорита, у тебя не осталось важных дел? — удивилась мама.
— После обеда сиеста.
— У Мануэля тоже.
Я вздохнула. Вернулась к забору и сказала Диего, чтобы он шёл один.
На обед у нас был суп-пучеро. А ещё эмпанадас, хрустящие снаружи и с сочной мясной начинкой. В них много перца. Никто не умеет делать их лучше, чем мама.
«Жгучие, как mi vieja», — любит говорить о них папа. При этом он поглядывает на маму, а она улыбается.
В конце трапезы, когда мужчины нашей семьи пили свой горький мате, а бабушка, мама и я передавали друг дружке жербу, заваренную с молоком, папа неторопливо произнёс:
— Поговаривают, будто одна из овец у Мануэля обрела речь.
— Сесилия? — спросила мама коротко, но было понятно, что имелось в виду: она нарассказывала?
— Лучано и Мигель, — так же коротко сказал папа. — Но Сесилия — наверняка кому-то из них.
Я не выдержала. Сегодня столько разговоров было об этом!
— Папа!
— Что, мое сокровище?
— Можно мне пойти к Мануэлю и посмотреть на его овечку?
— Мария! — нахмурилась мама.
Но папа улыбнулся:
— Почему нет? Расскажешь нам, как там на самом деле.
Вот так вышло, что я едва дождалась окончания сиесты и отправилась в дорогу.
По пути я сорвала два больших пука травы, самой лучшей, по одному в каждую руку. В левом оказались мелкие голубые цветочки.
Мануэль стоял за оградой своего ранчо, рядом с коралем, с калебасой в руке.
— Эй, привет! — крикнула я и махнула пучком без цветов.
— Привет, пиба, — откликнулся он.
У Мануэля вдоль щёк складки спускаются от скул к подбородку. Из-за них он выглядит угрюмым. А ещё у него усы с сединой, и поэтому я думаю, что он старый.
— У тебя взаправду есть говорящая овечка?
— Ты тоже примчалась из-за неё? Мне сегодня покоя не дают. Кое-кого пришлось даже погнать подальше.
Я испугалась:
— Ты мне ее не покажешь?
— Как я могу отказать такой любезной сеньорите? — усмехнулся Мануэль. — Иди и смотри.
Я вошла во двор. В корале толпились овцы. Их было много.
— Какая из них говорящая?
— Та, которая откликнется, — объяснил Мануэль.
Но потом все же сжалился надо мной:
— Вон она, в отдельной загородке.
В углу и впрямь стояла овечка. Загон был крохотным. Наверное, Мануэль выделил его специально для неё.
— Привет! — сказала я.
Овечка не ответила. Послышалось «Бе-е-е! Бе-е-е!», но это блеяли другие овцы. Я просунула обе руки между перекладинами. Овечка подошла и выбрала траву с цветочками. Сжевала ее и взяла без цветов.
— Скажи «Спасибо». Или «Вкусно!», — предложила я.
Овечка приоткрыла рот и сказала:
— Hola!
«О» у неё будто состояло из отдельных маленьких «о», и «а» — из таких же «а», как из бусинок.
Я засмеялась и захлопала:
— Привет! Ты и впрямь разговариваешь!
Обернулась к Мануэлю:
— Как ее зовут?
— Ее зовут «овца», как и всех остальных, — буркнул он.
— Oveja, — подтвердила овечка.
— Надо же, — заметил Мануэль. — При тебе она разговорилась. До этого за весь день и двух слов не произнесла.
Я задумалась:
— Нужно придумать ей имя. Что, если Хабладора, «болтушка»?
— Как хочешь, — равнодушно сказал Мануэль. — Все равно ей не оформлять удостоверение личности.
— А тебе нравится? — спросила я Хабладору.
Та невпопад принялась считать:
— Uno, dos...
Похоже, она была глупышкой.
Я побыла там ещё немного, а потом собралась восвояси: мама предупредила, чтобы я не задерживалась.
Когда я уходила, попрощалась. Мануэль кивнул, а Хабладора подпрыгнула и бекнула:
— Hierba!
Наверное, все же дала понять, что трава ей пришлась по вкусу.
Дома я весь вечер рассказывала всем про овечку.
Бабушка выслушала разок и потеряла интерес, когда я пошла по второму кругу. Мама слушала вполуха, занимаясь обычными делами. Папа заметил: «Ну, надо же!» — и продолжил обсуждать футбол с моими старшими братьями.
— Можно, я пойду к Мануэлю ещё?
— Негоже так бродить без дела, — сказала мама. — Нет.
Я чуть не расплакалась.
— Папа!
Папа отодвинул от губ бомбижью и откликнулся:
— Почему нет? Думаю, ты можешь навещать свою кудрявую подружку, если Мануэль не возражает. И если не перестанешь помогать маме.
Папа у нас главный. На радостях я пообещала делать все, что мне поручают, проворнее. И даже просыпаться на полчаса раньше, если нужно.
Вот так вышло, что я стала видеть Хабладору почти ежедневно. Мануэль сначала ворчал, что я зачастила. Но при мне овечка произносила больше слов. Наверное, я ей понравилась.
Каждый раз я приносила ей по два пучка травы. Это было подарком, и Хабладора ему радовалась, будто невесть какому лакомству.
Умом она не блистала. Я взяла с собой и показала ей свою любимую куклу, и она попыталась куснуть ее за ногу, как траву из рук. Я хлопнула ее ладонью по мордочке, но она не обиделась.
Так продолжалось почти месяц.
Ротозеев возле ранчо Мануэля прибавилось. Мануэль, ворча, что от незваных гостей только кровоточащий «quilombo» в заду, установил плату для посетителей. Увидеть Хабладору стоило двадцать песо, послушать ее — пятьдесят. Порой я появлялась, когда люди, насмотревшиеся на молчавшую овечку, уже уходили. Хабладора, заметив меня, звонко блеяла «Che!» или «Hola!», и Мануэль по такому поводу требовал со зрителей доплаты. Иногда это приводило к перепалкам, но желающих меньше не становилось. Однажды пара омбре сказала, что добралась до нас из столицы. Я удивилась: неужели Сесилия добралась даже туда? Вроде бы она не отлучалась надолго. Прибывшие были длинноволосыми, бородатыми. Тот, что помоложе, носил круглые очки. Оба были в джинсах, на спинах у них болтались вещевые мешки с лямками вокруг плечей. Узнав цену, они развели руками. Один достал кисет и ловко изготовил самокрутку с зелёной начинкой. Мануэль хмыкнул, но принял ее вместо денег.
Как-то раз, появившись, я застала у Мануэля священника, падре Эстебана. Я подошла сзади и услышала кусочек разговора.
— Странное это дело, — сказал падре Эстебан. — Не нравится мне оно.
— Агнцы — чистые создания. Что тут плохого? — возразил Мануэль.
— Che! — обрадовалась Хабладора.
— Эй, привет! — крикнула я.
Мануэль и священник обернулись и тоже поздоровались, один ласково, другой как обычно.
Потом падре Эстебан обратился к хозяину овечки:
— Вспомни Писание: кто дал зверю уста, говорящие гордо?..
Мне показалось, будто он покосился на меня и оборвал фразу.
Священник попрощался и покинул двор ранчо, я отдала траву, а Мануэль перекрестился и ушёл в дом: как ни странно, любопытствующих в тот раз не было.
Несколько дней пролетели, как обычно, а потом случилось то, что случилось.
Я пришла, помахивая травяными пучками, в обоих были цветы. Возле кораля топталось несколько человек. Мануэль стоял там же.
— Maria! — подала голос Хабладора.
Она впервые окликнула меня по имени, хоть я и называла его ей множество раз.
Кто-то удивленно рассмеялся.
— Моя хорошая! — бросилась я к загородке. Я была просто счастлива.
Но Мануэль повёл себя странно. Он вдруг рассердился и погнал зрителей со двора. Странно, ведь он мог получить по пятьдесят песо с каждого, но вместо этого махал руками и кричал:
— Уходите! Все уходите! Прочь!
Недовольные зеваки разбрелись. Я стояла неподвижно, потому что растерялась. Мануэль всегда был немножко угрюмым, но никогда на меня не злился.
— Шла бы ты домой, пиба! — обратился он ко мне мрачно, но уже не так громко.
— Почему?
— Негоже тебе видеть, что будет. Хотя и нового ты, думаю, не увидишь.
Он ушёл в дом, а я осталась.
— Buenas tardes! — скакнула Хабладора.
Я не ответила: мне показалось, что день совсем не добрый.
Мануэль вышел из двери. В правой руке он сжимал нож с чёрной рукоятью и чёрным лезвием. Нож был старым и пугал своим цветом. У нас дома все ножи блестели весело.
— Все ещё здесь, пиба? — сказал Мануэль. — Ну, как знаешь.
Он открыл воротину и шагнул в загон. Хабладора попятилась.
Мануэль нагнулся, подхватил ее обеими руками и поднял.
Вышел из загона. Овцы в корале, в основной его части, отпрянули. Мануэль направился за угол ранчо.
Я сделала шаг ему вслед. И ещё один. И ещё.
На заднем дворе я увидела колоду, металлический поддон на земле — тоже чёрный — и другую хозяйственную утварь.
Мануэль поставил овечку на землю. Наверное, какой бы простушкой она ни была, в тот момент до неё дошло, что дело плохо.
Она рванулась, но Мануэль не дал ей убежать.
— Mierda! — выкрикнула Хабладора.
«Дерьмо». Это стало ее последним словом.
Мануэль зажал ее между лодыжками, ухватил за шерсть на темени и задрал мордочку вверх, будто заставил глядеть в небо. Потом быстро резанул чёрным ножом. Хабладора задрожала. Мануэль придавил ее голову, кровь побежала в поддон.
Я стояла и смотрела, смотрела. Меня наверняка уже ждали дома, мама готовила нагоняй или даже что похуже, но я не могла уйти.
Мануэль подвесил Хабладору и принялся свежевать ее. Надсек шкуру, удлинил разрезы и стал тянуть вниз. Шерсть сползла и повисла, как борода. Хабанера без неё была красной, блестящей и жуткой. Земля под ней была в пятнах и шариках крови — темных сверху, покрытых пылью с боков.
Когда Мануэль притомился и решил передохнуть, я подошла ближе и спросила:
— Зачем?
Он обернулся ко мне, вытирая руки тряпкой. Складки на его лице стали резче, будто он их углубил своим чёрным ножом.
— Зачем? — повторил он. — А как можно иначе?
Я не поняла. Честно. Наверное, Мануэль догадался, поэтому продолжил:
— Ответь, пиба, что напоследок произнесла эта овца?
Я подумала о дерьме, но не решилась сказать это вслух. Только оказалось, что Мануэль имел в виду не это.
— Мария, — проговорил он. — Она сказала «Мария».
— Так меня зовут, — согласилась я.
— А ещё пресвятую Деву, мать Христа Искупителя.
Я возразила:
— Хабладора обратилась ко мне! Это ведь я пришла ее проведать!
Мануэль покачал головой.
— Пойми, пиба: тот, кто называет имя «Мария», непременно рано или поздно назовет и имя Христа. Иначе и быть не может.
И что с того? Я его не поняла.
— Мы режем овец и едим баранину, — терпеливо объяснил Мануэль. — Овцы созданы для этого. Но нельзя есть того, кто произнёс имя Христа.
— Так и не ел бы Хабладору! — рассердилась я. — Кто б тебя заставил?
Я дерзила Мануэлю, но он не сердился на меня, только все больше мрачнел.
— Научилась говорить одна овца, значит, могут научиться и другие. А если бы твоя болтунья обратилась к ним с именем Христовым? Если бы рассказала им об el Salvador Cristo? Небесные пути неисповедимы. Она могла б открыть святое имя многим — быкам, коровам, курам. Что бы делали мы тогда? Умерли бы с голоду?
— Такого не может быть! — топнула я ногой.
Он вздохнул:
— Иногда случается то, чего быть не может. Иди домой, пиба. И если у меня заговорит ещё одна овца, лучше не появляйся тут. Иначе я сдеру шкуру уже с тебя.
Наверное, он немного шутил. Но красная тушка Хабладоры висела за его левым плечом, и над ней уже жужжали зелёные мухи.
Я ушла.
Я брела и думала, что Мануэль неправ. Мало ли что болтала глупая овечка? Ведь важнее то, чего она не произнесла. Она ни разу не сказала мне грубого слова. Не упрекнула, что травы, которую я ей приносила, было немного. Не утверждала, что я бездельничаю, когда общаюсь с ней.
Мне стало грустно, когда я подумала, что мы с Хабладорой не увидимся завтра. А что хуже — и послезавтра тоже. И вообще никогда.
И ещё я решила, что буду скучать по ней. Ну, и что нужно рассказать Диего: Хабладора все-таки научилась ругаться. Но главное — что она была доброй.
Я вытерла глаза запястьем. Зачем было убивать говорящую овечку? Если уж Мануэль так боялся ее речей, то мог бы просто вырезать ей язык.
Ночь, снач и кот | Страшные истории
Ночь, снач и кот
Лежу ща значит, скролю снач, потихоньку отхожу ко сну. В хате тишина, свет выключен, только экран ведроидный горит. Уже почти уснул, вдруг хуяк — охуенно громкий звук, как будто... Показать полностью дверную ручку кто то резко дернул и отпустил. Через пару секунд ещё раз. И ещё. Я резко диван кирпичами застроил, сижу шелохнуться боюсь. Через минут так несколько решил таки пойти проверить.
Открываю дверь.
На пороге сидит мой ненаглядный ебучий котик, которого я на ночь выгнал в коридор, чтобы за пятки не кусал. Сидит и смотрит, на мурчале выражение как у ехидного йобы.
Матерю кота, закрываю дверь, ложусь спать. Уже почти уснул, вдруг хуяк — опять тот громкий звук. Ну, думаю котан ебучий опять дверную ручку дёргает. Встаю, а кот в ногах лежит и дрыхнет, паскуда эдакая.
И тут опять слышу — хуяк, хуяк...
Лежу ща значит, скролю снач, потихоньку отхожу ко сну. В хате тишина, свет выключен, только экран ведроидный горит. Уже почти уснул, вдруг хуяк — охуенно громкий звук, как будто... Показать полностью дверную ручку кто то резко дернул и отпустил. Через пару секунд ещё раз. И ещё. Я резко диван кирпичами застроил, сижу шелохнуться боюсь. Через минут так несколько решил таки пойти проверить.
Открываю дверь.
На пороге сидит мой ненаглядный ебучий котик, которого я на ночь выгнал в коридор, чтобы за пятки не кусал. Сидит и смотрит, на мурчале выражение как у ехидного йобы.
Матерю кота, закрываю дверь, ложусь спать. Уже почти уснул, вдруг хуяк — опять тот громкий звук. Ну, думаю котан ебучий опять дверную ручку дёргает. Встаю, а кот в ногах лежит и дрыхнет, паскуда эдакая.
И тут опять слышу — хуяк, хуяк...
Блок ГР-73 | Страшные истории
Блок ГР-73
В блоке ГР-73 несколько минут назад закончился самосбор, я и еще несколько ликвидаторов во главе с капитаном Павликовым выдвигаемся устранять последствия. Собираемся не спеша,... Показать полностью тщательно проверяя защитные костюмы друг друга, все должно быть герметично закрыто, ценой любой ошибки может стать жизнь, твоя или твоего напарника.
Через полтора часа мы уже на месте, с первого взгляда все выглядит не тронутым, возможно было ложное срабатывание сигнализации, такое уже случалось не раз, проводка старая и иногда случаются короткие замыкания. Но снимать душные защитные респираторы никто не спешит, лучше хорошенько убедится в безопасности.
Капитан приказывает тщательно осмотреть блок на предмет следов самосбора, мы разделяемся на три пары и начинаем обход блока. Ничего необычно не наблюдаю, гермодвери всех жилячеек плотно закрыты , некоторые жильцы уже утомились ждать спасательную команду и пытаются общаться с нами азбукой морзе, мерно постукивая чем то железным по стенам. Мы не отвечаем, отвлекаться нельзя.
В конце одного из коридоров обнаруживаю незакрытую жилячейку, дурной знак... Либо кто-то не успел вовремя спрятаться, либо это ловушка, иллюзия, что угодно. Пот бежит по лицу ручьем, руки слабеют, из жилячейки доносятся чьи-то голоса, я как старший по званию иду впереди; шаг, еще шаг, хочется бросится назад, но нельзя, это твоя работа, ты сам ее выбрал, обратного пути нет, надо идти до конца.
Набираюсь сил и рывком выглядываю за дверь, на полу сидит мужчина с женщиной средних лет и два ребенка, девочки, на вид лет 7-8. Они плачут и умоляют не стрелять, в такие моменты надо действовать инстинктивно, самосбор очень непредсказуем, симулировать органические формы жизни его излюбленный прием.
Но на этот раз все обошлось, это действительно были настоящие люди. Они в шоке, они только что чуть не погибли, сначала самосбор, потом я. Родители пытаются успокоить своих детей, что бы те наконец перестали плакать, я докладываю капитану о происшествии и приказываю семье идти за мной для выяснения обстоятельств произошедшего. Не знаю к чему все это, если они бы были самосбором меня бы уже не было, но того требует протокол.
Мы идем по узкому бетонному коридору в сторону входа в блок. Впереди я с напарником, сзади плетутся две сгорбившиеся фигуры с детьми на руках, дети наконец перестали плакать.
Висящая на плече рация неожиданно разрывается чьими то криками, я вздрагиваю от неожиданности.
— Всем вним---е в левом крыле обнаружены сл--ы само---ра. Приказываю, лик----ровать все возмож--— --точники заражения. Как по--ли меня при-м?!
Я оборачиваюсь и смотрю в их глаза, они умоляюще смотрят в мои.
— ВАС ПОНЯЛ.
В блоке ГР-73 несколько минут назад закончился самосбор, я и еще несколько ликвидаторов во главе с капитаном Павликовым выдвигаемся устранять последствия. Собираемся не спеша,... Показать полностью тщательно проверяя защитные костюмы друг друга, все должно быть герметично закрыто, ценой любой ошибки может стать жизнь, твоя или твоего напарника.
Через полтора часа мы уже на месте, с первого взгляда все выглядит не тронутым, возможно было ложное срабатывание сигнализации, такое уже случалось не раз, проводка старая и иногда случаются короткие замыкания. Но снимать душные защитные респираторы никто не спешит, лучше хорошенько убедится в безопасности.
Капитан приказывает тщательно осмотреть блок на предмет следов самосбора, мы разделяемся на три пары и начинаем обход блока. Ничего необычно не наблюдаю, гермодвери всех жилячеек плотно закрыты , некоторые жильцы уже утомились ждать спасательную команду и пытаются общаться с нами азбукой морзе, мерно постукивая чем то железным по стенам. Мы не отвечаем, отвлекаться нельзя.
В конце одного из коридоров обнаруживаю незакрытую жилячейку, дурной знак... Либо кто-то не успел вовремя спрятаться, либо это ловушка, иллюзия, что угодно. Пот бежит по лицу ручьем, руки слабеют, из жилячейки доносятся чьи-то голоса, я как старший по званию иду впереди; шаг, еще шаг, хочется бросится назад, но нельзя, это твоя работа, ты сам ее выбрал, обратного пути нет, надо идти до конца.
Набираюсь сил и рывком выглядываю за дверь, на полу сидит мужчина с женщиной средних лет и два ребенка, девочки, на вид лет 7-8. Они плачут и умоляют не стрелять, в такие моменты надо действовать инстинктивно, самосбор очень непредсказуем, симулировать органические формы жизни его излюбленный прием.
Но на этот раз все обошлось, это действительно были настоящие люди. Они в шоке, они только что чуть не погибли, сначала самосбор, потом я. Родители пытаются успокоить своих детей, что бы те наконец перестали плакать, я докладываю капитану о происшествии и приказываю семье идти за мной для выяснения обстоятельств произошедшего. Не знаю к чему все это, если они бы были самосбором меня бы уже не было, но того требует протокол.
Мы идем по узкому бетонному коридору в сторону входа в блок. Впереди я с напарником, сзади плетутся две сгорбившиеся фигуры с детьми на руках, дети наконец перестали плакать.
Висящая на плече рация неожиданно разрывается чьими то криками, я вздрагиваю от неожиданности.
— Всем вним---е в левом крыле обнаружены сл--ы само---ра. Приказываю, лик----ровать все возмож--— --точники заражения. Как по--ли меня при-м?!
Я оборачиваюсь и смотрю в их глаза, они умоляюще смотрят в мои.
— ВАС ПОНЯЛ.
